Она не переставала болтала без умолку, лицо ее постоянно менялось – то она преображалась в наивную девочку с распахнутыми глазами, то в надменную буржуазку с поджатыми губами. Сименон не мог оторвать от нее взгляд. Они часто останавливались, что бы поцеловаться.
– Ты не будешь возражать, если я сниму туфли? Ноги натерты, а нужно пройти еще десять кварталов.
Сбросив туфли, она пошла по асфальту в чулках.
– Моя мать из очень богатой семьи. В пятнадцать лет у меня была верховая лошадь, дед владел в Монреале целой улицей. Но потом он разорился, пропадая в игорных домах, и оставил моему отцу лишь один большой загородный дом… – Она снова пустилась в рассказы о родственниках, сделавших блестящую карьеру, о своей любви к музыке, о том, что воспитывалась в женском монастыре…
А его терзало безумное желание, и он прерывал ее болтовню поцелуями.
– Я мечтала стать актрисой, но играла лишь в любительском театре. В восемнадцать лет я основала в Оттаве клуб девушек, мы ставили спектакли и устраивали балы!
Он проглатывал все то, что до сего момента терпеть не мог. Ему нравились полные блондинки, женщина, манившая его, была худая и смуглая. Ему нравились простые люди, претила буржуазность, амбициозность, все эти пошлые «балы для барышень» – и вот он получил все сразу. Но не ретировался, а прилип к ней, как загипнотизированный.
– Когда началась война, я поступила в Красный Крест, и работала в госпитале. Мой отец стал главным переводчиком в Парламенте в ранге министра. Англичане просили меня возглавить отдел в консульстве в Филадельфии. Там я и служу. Но…это так скучно.
– Разумеется, обязанности моей секретарши будут куда разнообразнее… – пообещал он, но Дениз сделала вид, что не расслышала.
В отеле же ночной порте сделал вид, что не заметил пришедшую с Сименоном даму, ибо правила проживания были очень строги. В номере Жоржа стояли две кроватями. Осмотревшись, она попросила:
– Обещай мне, что ничего не будет. У тебя найдется лишняя пижама?
– Хмм… – Несколько опешил он, не понимая, означают ли ее слова провокацию, призыв к немедленным действиям или же, и впрямь, эта женщина не так уж доступна. Но пижаму выдал.
Она зашла в ванную и возвратилась в его пижаме, слишком большой для нее.
– Ты мне обещаешь? Мне нечего бояться? – взмолилась она, словно была девственницей.
Он бросился в свою постель и отвернулся к стенке.
«Мы, каждый в своей кровати, несколько минут лежали молча.
– Ты спишь?
– Нет.
– Ты не находишь, что мы идиоты?
– Может быть. Но ты же обещал…
– Ты могла бы освободить меня от моего обещания….
Она не отвечала, но откинула одеяло и не стала возражать, когда я снял с нее мою пижаму. Обнаженной, она выглядела гораздо хуже. У нее была грудь совсем юной девушки, а живот перечеркивал широкий шрам ярко-красного цвета.
Я набросился на нее, и она, едва я в нее вошел, застонала, дрожа всем телом. Стон перешел в крик, который, наверное, был слышен в соседнем номере. Наконец, когда ее сотрясла судорога, глаза у нее закатились, и я был почти испуган тем, что вижу одни ее белки.
Я знал многих женщин, но не встречал ни одной, которая так испытывала оргазм. Через мгновение я подумал, настоящий ли это оргазм и, как показало дальнейшее, не ошибся. Мне пришлось ждать более полугода, пока она стала переживать оргазм по-настоящему.
– В двадцать один год я была девственница. Я сама попросила одного друга, который работал в посольстве Франции, переспать со мной. Я пришла к нему в отель и потребовала, чтобы он научил меня всему тому, что мне хотелось знать. До сих пор я вижу, как он расстилает на простыни махровое полотенце…
– Вот оно что! – Нет, ее признание не охладило мой пыл, и мы снова занялись любовью раз, потом второй, и опять она закатывала глаза, кричала, дрожала, не обнаруживая ни малейшего внутреннего признака оргазма. Ее друг из посольства оказался жалким учителем. Другие ее любовники тоже. Ибо у нее были и другие, числом двадцать семь, ибо она мне их перечислила, как бы из вызова. Нет, не «как бы». Просто из вызова».
