Жил у бабушки козлик неброский,
Был облезлый, хромал и болел.
Не взгляни на него Кашпировский –
Безусловно, давно б околел.
Но взглянул на него он из теле –
Лишь глаза к переносице свел,
Как почувствовал жжение в теле
И подернулся шерстью козел.
Поглядел дядя Толя суровей,
Меж зрачками сверкнула дуга,
И сейчас же с приливом здоровья
Укрепились козлячьи рога.
Затвердели козлячьи копыта,
Залоснились от жира бока,
И проблеял козлище сердито:
«А подать мне сюда Чумака!»
И сейчас же, как будто с привязи
Посрывались, не чуя удил,
Полетели флюиды на мази,
И поток их козла зарядил.
И без крика, скандала и шума
Улыбнулся светло козелок,
И сказал: «Не мешало бы Джуну.
Собирает пускай узелок».
Эх, чего же тогда не взбесил их
Беспардонный козлиный нахрап?
Залечили его с полной силой
Безо всяких примочек и трав.
И расставшись с телесною мукой
С их гуманной и легкой руки,
Прогнусавил он следом: «А ну-ка,
Подавай человечьи мозги!»
Святый долг – Гиппократова клятва.
По святой простоте, не со зла,
Под мозги человечьи ребята
Зарядили мякину козла.
И запрыгал козел, заторчался,
Поумневший, проблеял: «Ура!»,
Снес ворота и в люди умчался
Навсегда из родного двора.
С той поры он живет – то, что надо!
Мир почуяв мозгой наконец,
Он теперь человечее стадо
Заряжает мозгами овец.
Обучает их разным коленцам
При посредстве заряженных слов.
Обращаюсь ко всем экстрасенсам:
«Никогда не врачуйте козлов!»
Слава Богу, за забором
Был не долго я –
Шесть годков промчалось скоро,
Вслед не охая.
Я иду, дымлю сигарой
И плюю в дорогу.
Я откинулся не старый.
Слава богу!
Письма в руки мне носили
Кумы-клоуны.
В них листки в дожди косые
Разлинованы.
Перемараны цензурой –
Зря клялась девчонка та.
В них любовь цензурой-дурой
Перечеркнута.
Лучший лагерный художник
В краски броские
Рисовал портреты-рожи
Все ментовские.
Если б карточка была,
Я б портрет изладил
Той, которая ждала,
В Север глядя.
Ты мне, дядя-вертухай –
Грива сивая –
На прощанье помахай
Справкой-ксивою.
Я пойду, тряхну гитарой –
Баб на свете много.
Я откинулся не старый.
Слава богу!
