В больнице Мнимого Рубежа стерильностью и не пахло, но прежде чем заглянуть в процедурную, Фрэнки послушно накинул на себя висящий у входа в отделение белый халат, изрытый подозрительными пятнами и застиранный до ветхого состояния.
Тошнотворно-тревожный запах лекарств; серо-белое; неожиданно красное — кровь. Сид привнес чужеродный элемент в хрупкую гармонию склянок в стеклянных шкафчиках и грязного света в окне, его стойка с капельницей выглядела вызывающе, зато игла в вене — вполне органично. Фрэнки неосторожно скрипнул дверью, и дремавший больной вздрогнул, проснулся, повернул голову в сторону вошедшего и натянуто улыбнулся.
— Ох, прости, что разбудил! — Фрэнки смешался. — Я присмотрю за капельницей. Тут неуютно, но палаты все заняты, а мы ведь только на пару часиков, потом сразу в гостиницу, отдохнешь…
Он подвинул стул к кушетке и сел, чувствуя себя одновременно тепло и нелепо в непривычной роли сиделки.
— Приеду домой — начну новую жизнь, — задумчиво произнес Сид, глядя в потолок. — Первым делом брошу пить. — Тут он немного оживился и весело добавил: — Кстати, Фрэнки! Мы с тобой вместе ни разу не пили! Как так вышло? Мы просто обязаны…
— Ты ж бросил два слова назад! — Фрэнки закатил глаза, разом растеряв сочувственный настрой: по правде говоря, он все еще злился на Сида за то, что тот себе позволил перед поездкой.
— Допустим, бросил, но ради тебя я готов пожертвовать…
— Ненавижу это слово. — Снова оно! Увязшее на зубах отвратительное сочетание букв. — И я не пью. Совсем.
— Совсем? — Сид даже отвлекся от созерцания потолка и удивленно воззрился на него ввалившимися глазами. — Так ты, значит, не пьешь, не куришь, не спишь с женщинами… Слушай, Фрэнки! Недаром ты такой беленький, особенно в этом халате, да ты же просто ангел во плоти! Знаешь, таких, как ты, приносили в жертву…
— Ненавижу это слово!
— …приносили в жертву чудовищам в легендах! Юных девственниц, а, каково? Ха-ха-ха, юный девственник Фрэнки! Идеально! — Бессовестный больной затрясся от смеха. — Ты хоть понимаешь, что я теперь на правах черной, испорченной душонки просто обязан заманить тебя в ловушку и преподнести на золотом блюде какому-нибудь духу Фата-Морганы? До чего красивая и печальная получится…
— Клянусь, я убью тебя, если ты сейчас же не заткнешься! — Сиделка из обидчивого юного девственника, как и следовало ожидать, вышла хоть куда.
— Ладно, ладно. Я перегнул палку, прости, — торопливо пробормотал Сид. — И спасибо, кстати, что спас мою никчемную жизнь.
— Взаимно, — герой дня смущенно улыбнулся: не каждый день его благодарили за спасение жизни, даже, прямо скажем, никогда. Чего только не перепробуешь в компании этого ненормального!
— Но все-таки незачем со мной нянчиться. Впредь так не делай, — посоветовал Сид с неожиданным холодом в голосе. — Я ничего не стою. Я могу только играть на фортепиано. И то, — он покосился в сторону перевязанной руки, — уже и это не могу. Неуместная забота, лишняя доброта.
— Перестань, мне неприятно это слышать, — Фрэнки мигом растерял светлое настроение светлой минуты. — И я помог вовсе не потому, что ты мне дорог, хотя и поэтому тоже; я просто поступил честно.
Услышав собственное признание, он только сильнее разозлился и на себя, и на Сида: на себя за то, что его слова прозвучали жалобно и зло, но никак не с подразумевающейся в них симпатией, а на Сида за то, что тот вынудил эти слова произнести. Как будто они пьесу в провинциальном театре играли про ссору лучших друзей. Мнимый театр Мнимого Рубежа.
— Если бы ты меня бросил в лесу, это тоже было бы честно и вполне оправданно, — гнул свое тот. — А дорожить будешь женой и детками, мной не надо.
— Не решай за меня, что для меня честно и кем я должен дорожить. Ясно тебе? И кто первый навязывался в друзья, именно в друзья, а не в… я не знаю, совместную работу, я или ты? — спросил Фрэнки с отчаянием. — Передумал на полпути?
— Именно, передумал. Лучше забудь про дружбу. У нас нет ничего общего, я устал под тебя подстраиваться. Пока я пытался достучаться до тебя, все средства были хороши, а теперь — я плачу тебе за твою часть работы, какие еще отношения могут быть между нами? Все довольны.
Сид произнес эти слова легко, бесстыже легко, будто не понимая, что причиняет боль одинокому человеку, впервые за долгое время впустившему в свою жизнь чужой свет. Хотя нет, он все понимал, и если он говорил серьезно, то он жесток безгранично; а если шутил — все равно жесток, таким не шутят. Фрэнки хотел сказать об этом, хотел спросить, нет ли у Сида юбки, не зовут ли его Мадлен Долл, не течет ли в его жилах яд вместо крови, нулевая группа; но слова застряли у него в горле, когда он увидел фальшь в глазах Сида, будто живших в другой тональности. Он серьезен; он действительно намерен разорвать дружбу; но он не хочет этого — тогда зачем?..
— Я себя чувствую марионеткой в твоих руках, — пробормотал Фрэнки. — Или слепым с бешеной собакой-поводырем.
