Симона и Грета полностью

А если быть уж совсем честной – я бы, конечно, так не усердствовала. Я бы рекомендовала ему пойти туда, посмотреть то, почитать это. Но с Никитой совсем иначе. Я его таскаю с собой, потому что мне так хочется. Мне нравится с ним бывать где-то. И Симка это приметила. Поэтому и спросила. А я своей бурной речью выдала себя с головой. Я ей показала, что это мое личное дело, моя жизнь…

А с другой стороны – что я такого ужасного делаю? Хожу с молодым человеком по музеям? И что тут плохого? Почему нельзя?»

От нагревшейся подушки Грете стало трудно дышать. Она перевернула подушку прохладной стороной к себе. Вроде стало легче, но через минуту новая волна головной боли заставила ее застонать. Уши заложило. «Господи, как же болит башка! Надо что-то делать, а то хлопнусь тут! Мне этого не надо».

Грета ювелирно, без резких движений «видел бы меня сейчас кто-нибудь из поклонников!» встала, приняла две таблетки и, передумав возвращаться на тахту, подошла к окну и настежь распахнула раму. Свежий ночной воздух, в сочетании с лекарством, подействовал – боль не прошла, но словно отступила, и Грета, облокотившись на подоконник, стала медленно и глубоко дышать, словно делая ингаляцию запахом прохлады и лип.

Симона не спала. Она не могла успокоиться после той сцены, которая произошла вечером в гостиной. Симоне не стало легче после слез, наоборот, ее пробивала крупная злая дрожь от одной мысли, что Грете удалось вывести ее из равновесия. Она разъяренно металась по комнате и придумывала изощренную словесную месть сестре за пережитое унижение. Мало того, что ей пришлось выслушать столько злых слов, так еще и Галя, наверняка, все слышала. А может, они не раз уже обсуждали это за ее спиной?

Симона подошла к раскрытому окну и глубоко затянулась прохладным воздухом улицы, как курильщик с наслаждением вбирает в себя запах табака. Немного постояв, она, стараясь не наступать на скрипучие места паркета, прошла через гостиную в коридор, озираясь, как взломщик, открыла дверь, спустилась вниз и вышла из подъезда.

Обычно Симона избегала оказываться на улице после десяти вечера. Ночь таила в себе мало ли какие опасности. Однажды – ей было лет девять – Симона с отцом возвращались вечером из театра, и вдруг на их глазах пьяный соседский дядя Леша ударил кулаком прохожего. Отец Симоны попытался вмешаться и урезонить дядю Лешу, но тот схватил его за пиджак и свирепо орал: «Сейчас и тебе достанется, гад! Хочешь в морду?» «Отойди, Симона», – сказал ей отец. А она стояла и лепетала: «Папочка, давай уйдем, папочка, давай уйдем». С тех пор Симона панически боялась пьяных, и ей казалось, что ночью за каждым углом таится страшный разнузданный пьяный.

Сейчас, неожиданно для самой Симоны, ночная прогулка стала той необходимой экстремальной мерой, которая могла затмить ее состояние после ссоры с Гретой.

Кривые пустынные переулки в рассеянном свете фонарей были похожи на театральные декорации, оставленные на сцене для нового представления. Старые дома, притворяясь сонными, зорко поблескивали черными стеклами окон. Смутные силуэты парочек вдруг возникали и исчезали в только им известных подворотнях. Внезапные громкие голоса невидимых подвыпивших компаний, женский смех, попытки затянуть песню. Когда Симона слышала такое, находясь дома, она всегда с содроганием думала, что не дай Бог встретиться с ними на улице. А сейчас она сама находилась внутри этой темной яви, объединявшей всех неспящих.

«Видел бы кто-нибудь, что я гуляю по улицам ночью одна». Ощущение опасности будоражило Симону, но это был не кураж, а скорее, животный страх. Она продолжала шагать, с обостренным напряжением прислушиваясь к темноте, хотя и старалась, чтобы со стороны это было незаметно.

Пройдя благополучно несколько улиц, Симона немного успокоилась «ну что ж, в общем, ничего страшного», когда услышала за спиной несколько подвыпивших голосов.

– Смори, смори. Баба, что ль?

– Где?

– Да вон. Ща доггоним. Девушка, а девушка, подожди нас.

Симона шла, не оборачиваясь, и судорожно пыталась не паниковать.

– Куда бежишь-то? Стой! Че, не слышишь? Глухая? А?

Трое парней догнали ее и окружили. Они были сильно навеселе.

– Хе-хе-хе, мамаша, мы-то вас за девушку приняли, – сказал один из них, с усилием фокусируя на Симоне оба глаза.

– А че ж…тпф…пусь с нами…тпф… Че ж… – проговорил другой, через каждое слово сплевывая набегающую слюну.

– Пойзем с нами, посизим, выпьем. Выпить-то… – еле ворочая языком, предложил третий.

– Да куда ж мне с вами, я вам в матери гожусь, – изобразила простодушие Симона, поражаясь своей находчивости и бесстрашию.

– Вы не старая, это с-се не так, возраст – это с-се не то, – философски возразил первый, безуспешно пытаясь сделать отрицательный жест рукой.

– Пойзем, выпьем. Выпить-то…

– Ребята, я не пью. Вам молодую компанию надо.

– Да пойзем, ты, че ты, твою так…

– С-семыч, ты это…давай не это…Ну что, с-с-согласны?

– Нет-нет, спасибо.