– Это ж надо такое придумать! – Грета хлопнула дверью и рухнула на тахту. Она один за другим пережила три сильных стресса. Сначала с Никитой. Ведь она действительно чуть было не кинулась целовать его руку. И вообще неизвестно, куда бы ее занесло! А в это время в комнату заходила Симона! Какой ужас!
– Ну и ну! Как же мы не заметили, что она вошла! Главное, без стука! Она следит за мной!
Виски начали пульсировать, затылок налился тяжестью, и холодная тупая боль стала медленно заполнять мозг. Грета прикрыла глаза.
– Надо прекратить нервничать. А то так сдохну в расцвете лет. И тогда – прощай, Никита. Нет, сестрица, не дождешься.
«А ведь он действительно похож на Георгия. Манера говорить. Мимика. Даже некоторые жесты.» Грета мысленно создала коллаж – она в объятиях мужчины, это муж, но руки – молодые, тонкие, уверенные мужские руки…Ох… Она опять ощутила прилив желания, но сильная боль в затылке мешала полностью насладиться мечтаниями. «Какое счастье, что я сумела с собой справиться. Он еще слишком молод, чтобы обрушивать на него такие страсти. Был бы поопытнее, сразу бы понял, что к чему. А так – я бы его точно отпугнула. Или стала бы ему неприятна. Или смешна. Нет, только не это».
Галя тихонько поскреблась в дверь Греты.
– Это я! Можно к тебе? Ты не спишь?
– Ну конечно, можно! Что ты спрашиваешь!
Галя забралась с ногами на Гретину тахту.
– Грет, я скучаю по Парижу.
– Правда скучаешь?
– Правда скучаю.
– Ты там прожила три месяца.
– Всего три! Грет, а я могу сойти за парижанку?
– Честно? Не уверена.
– А у меня там часто дорогу спрашивали – как пройти туда, как пройти сюда. Думали, что я местная.
– Это, наверное, были приезжие из России. Они не могут отличить истинных парижан от фальшивых.
– Гретка! Ну почему ты не можешь сказать мне приятную вещь?
– Галюш! Я хочу избавить тебя от комплекса провинциалки.
– То есть?
– Скажи мне, что отличает москвича от жителя Древнегорска?
– А есть такой город?
– Ну, какая разница? Пусть будет – Новогорска. Я условно говорю.
– Речь, манера одеваться…
– Галь, это не главное. Москвичу не надо доказывать, что он москвич. Понимаешь меня?
– Боюсь, что да.
– Не бойся. Просто не надо стремиться
– Согласна. Только все равно хочу опять в Париж.
Грета с улыбкой посмотрела на племянницу.
– Одно другому не противоречит. Но скажи мне, ты хочешь снова увидеть Лувр или что-то, более одушевленное?
Галя расхохоталась и ткнулась лбом в Гретино плечо.
– Как же я люблю тебя, тетка моя умнейшая!
– Неужели! – усмехнулась Грета, но по ее глазам видно было, что она растрогана. – Ну, так что же там в Париже?
– Познакомилась кое с кем.
– Та-ак! Жан? Жак? Пьер?
– Представь себе, Шарль!
– Ах, Шарль!
– И Франсуа.
– Шарль-Франсуа! Это два в одном?
– Нет, это два в двух. Шарль и Франсуа.
– И..?
– Один студент. Другой тоже, но подрабатывает в хардрок-кафе. Мне нравятся оба.
– Отлично! А как наш Степкин? Степашкин? Или как его?
– Фу, не напоминай мне о нем! Как я могла!
– А Никита?
– А что Никита? Никита есть Никита. Он меня не рассматривает как объект поклонения. По-моему, у него кто-то есть.
Сердце Греты сделало скачок и ударилось о грудную клетку.
– Да? И кто же?
– Не знаю. Он не рассказывает. Но видно по нему, что у него тайный роман.
– Ну, почему бы нет? Мне Симона на днях сообщила, что видела Никиту в компании молодых девиц.
– Ха-ха! Эти девицы знаешь, кто? Машка-кругляшка и Света Громова из нашей школы. Мне Никита рассказывал, что он их встретил. Тут ни тайного, ни явного. Слушай, Грета, а мне показалось или нет, что мама как-то неприязненно стала относиться к Никите? О чем бы мы ни говорили, у нее через каждое слово «Никита», и знаешь, так пренебрежительно и даже злобненько – «этот юнец», «Гретин питомец», «будущий гений от искусствоведения» и в таком духе. Я у нее спросила – мам, в чем дело? Ты почему Никиту разлюбила? А она говорит – «мне не с чего его разлюбливать. Я к нему отношусь объективно». Я подумала, что спрошу как-нибудь у тебя.
Грета не была уверена, стоит ли посвящать Галю в подробности. С другой стороны, Симону ведь не остановит Галино присутствие, если она вздумает снова… К тому же Галя единственный человек, с которым можно хоть как-то поговорить о Никите…
– Галюш, я не хотела с тобой это обсуждать, но она мне тут пару раз такие сцены устраивала из-за Никиты!
Галя подняла брови.
– То есть? Тебе? Сцены?
– Она считает, что я его совращаю. Представляешь?!
– Ты?! Каким образом?
– Не знаю. Таскаю его по выставкам, по музеям. Учу его всяким жизненным тонкостям. А тут я ему как-то руку перекисью обрабатывала – он с велосипеда свалился, прилично расшибся. Я ему говорю – потерпи, Никитушка, и стала дуть, чтоб не так больно было. Так Симона потом меня обвинила, что я ему руки целовала.
– Как в детстве – «давай поцелую, пройдет»?
– Вот-вот! «Где у нас бо-бо?»
– Да-а, матушка моя что-то совсем плохая на голову стала. Вроде как еще рановато…
– Это я на голову плохая стала. Часто так болит голова, что терпеть невозможно.
– Грета! А к врачу?
– Надо бы, конечно…
– И сейчас болит?
– Ты пришла – перестала.
