Как важнейший в византийской культуре – цвет божественного и императорского достоинства – пурпурный цвет. Басилевс подписывался пурпурными чернилами, восседал на пурпурном троне, носил пурпурные сапоги; алтарное Евангелие было пурпурного цвета; Богоматерь в знак особого почтения изображали в пурпурных одеждах. Символика пурпура как цвета власти была настолько общеизвестна, что, как пишет В. Горшкова, мятежники, претендовавшие на императорский трон, надевали на себя пурпурную обувь, а этот красноречивый жест приравнивался к государственной измене.
Особое внимание к пурпуру в сфере высшей власти проистекало, вероятно, из его особых неуловимых свойств соединения в себе несоединимого, то есть теплого и холодного одновременно. Благодаря этой двойственности пурпур приобрел особое значение в антиномической византийской культуре мышления. На уровне же византийской цветовой символики пурпур объединял вечное, небесное, трансцендентное (синее и голубое) с земным (красное). Будучи символами небесного и земного, при соединении они как бы утрачивали свою противоположность.
Вероятно, из-за этих свойств пурпура III Вселенский собор (Эфес, 431 г.) постановил изображать Марию и Анну в пурпурных одеждах «в знак наивысшего почитания». С тех пор Богоматерь – некогда земную деву, принявшую в себя божественный свет и ставшую Царицей Небесной, – изображали в пурпурном мафории, украшенном звездами.
Еще Гёте заметил, что действие и природа этого цвета – единственные в своем роде: он объединяет в себе активную и пассивную, горячую и холодную части цветового круга в их предельном напряжении, то есть объединяет (снимает) противоположности. В пурпурные цвета, согласно Гёте, одеваются и «достоинство старости», и «привлекательность юности».
Бедняки любовались алыми, фиолетовыми и синими оттенками пурпура в костюмах богачей, осуждали это пристрастие как грех. Отголоски такого отношения слышны в шутке Фальстафа по поводу красок пьяной рожи Бардольфа: «Когда я смотрю на твою физиономию, я вспоминаю о богаче, который всю жизнь одевался в пурпур, а после смерти попал в ад. Ведь он там в своем одеянии так и пылает».
В этой тираде есть нечто от самой природы пурпура, от взаимодействия красного и синего в нем. Возможно, древнее пристрастие к пурпуру и происходило от его особого психофизического воздействия, соединяющего в себе крайние части спектра. Именно в пурпуре раскрываются все возможности, от синего до красного, способных выразить самые разные состояния – от адски-мрачного до херувимски-радостного.
Так, сине-фиолетовый пурпур мог выражать холод, ночь, глубину, успокоение, справедливость. Пурпур фиолетовых тонов – молчание, смирение, раскаяние и любовь. Красно-фиолетовый означал страсть, движение, тяжесть. Красный же пурпур символизировал необузданное веселье, силу, гнев, месть, кровь, адское пламя.
Как считают на Западе, пурпур является синонимом чувственности. Действительно, вспомним пурпурные тоги и туники вырождавшихся римлян в их невообразимых оргиях. Вспомним библейских грешниц в пурпурных одеждах. Вероятно, на этих значениях пурпура и основывались авторы книги для бизнес-леди, когда в рекомендациях женщинам, решившим привлечь мужчину, писали: используйте черный или малиновый для создания сексуального имиджа и соблазнения молодых мужчин.
Как замечает Э. Кейс, пурпурный оттенок встречается у людей властных, в ауре которых имеется некоторая инфильтрация розового. В индуистских трактовках цветов ауры малиновый цвет выражает любовь, изменяя оттенки соответственно свойствам страсти. Так, грубая чувственная любовь характеризуется темно-багровым оттенком пурпура.
Как пишет М. А. Безбородов, на Руси пурпурный драгоценный камень гранат приносил носящему его власть над людьми и будил любовные страсти. А как известно, драгоценные камни испокон веков украшали женщин и королей – тех, кому суждено властвовать по природе вещей и социума.
Пурпурный (или белый) энергетический центр тантристы сопоставляют со сверхсознанием. С верой во всеобъединяющее видение мира. С реализацией высшей полноты жизни. С выходом за пределы пространства и времени. Кто же не сталкивался с женской интуицией, когда без каких-либо формально-логических рассуждений женщина вдруг безотчетно и стихийно проникает в самую суть предмета и постигает истину?
