Только тот, кто едва успел закружиться в Дионисовом вихре, может смешать дионисийство с внутренним анархизмом и аморфизмом. Когда Менада потеряла себя в боге, она останавливается с протянутою рукой, готовою принять и нести все, что ни даст бог: светоч или тирс с головою сына, меч или цветок, – всецело и безлично послушная не своей воле. Ее безмолвное слово «Veniat! Fiat!». – «Так и ты, встречая бога, сердце, стань… сердце, стань… У последнего порога, сердце, стань… сердце, стань…»
«Внутренний канон» означает внутренний подвиг послушания во имя того, чему поэт сказал да, с чем он обручился золотым кольцом символа:
И Душа Мира – откуда? из синеющего ли кристалла несказанных далей? из голубого ли нимба неизреченной близости? – ответствует поэту:
От этого связующего акта всецело отдавшейся воли и религиозного устроения всего существа зависит судьба символического поэта. Так обязывает символизм.
До сих пор символизм усложнял жизнь и искусство. Отныне – если суждено ему быть – он будет упрощать. Прежде символы были разрознены и рассеяны, как россыпь драгоценных камней (и отсюда проистекало преобладание лирики); отныне символические творения будут подобны символам-монолитам.
Прежде была «символизация»; отныне будет символика. Цельное миросозерцание поэта откроет ее в себе, цельную и единую. Поэт найдет в себе религию, если он найдет в себе связь. И «связь» есть «обязанность».
В терминах эстетики связь свободного соподчинения значит «большой стиль». Родовые, наследственные формы «большого стиля» в поэзии: эпопея, трагедия, мистерия – три формы одной трагической сущности. Если символическая трагедия окажется возможной, это будет значить, что «антитеза» преодолена: эпопея – отрицательное утверждение личности, через отречение от личного, и положительное – соборного начала; трагедия – ее увенчание и торжество через прохождение вратами смерти; мистерия – победа над смертью, положительное утверждение личности, ее воскресение. Трагедия – всегда реализм, миф. Мистерия – упразднение символа как воплощенной реальности и мифа как осуществленного «fiat»…
В заключение несколько слов к молодым поэтам. В поэзии хорошо все, в чем есть поэтическая душевность. Не нужно желать быть «символистом»; можно только наедине с собой открыть в себе символиста – и тогда лучше всего постараться скрыть это от людей. Символизм обязывает. Старые клише школы истерлись. Новое не может быть куплено никакою другою ценой, кроме внутреннего подвига личности. О символе до́лжно помнить завет: «Не приемли всуе». И даже тот, кто не всуе приемлет символ, должен шесть дней делать – как если бы он был художник, вовсе не знающий о «realiora», – и сотворить в них все дела свои, чтобы один, седьмой, день недели отдать в выше истолкованном, торжественном смысле:
Прямая обязанность художника – показывать, а не доказывать. Приступая к своему ответу на доклад Вячеслава Ивановича Иванова, я должен сказать, что уклоняюсь от своих прямых обязанностей художника; но настоящее положение русского художественного слова явно показывает, что мы, русские символисты, прошли известную часть своего пути и стоим перед новыми задачами; в тех случаях, когда момент переходный столь определителен, как в наши дни, мы призываем на помощь воспоминание и, руководствуясь его нитью, устанавливаем и указываем, – может быть, самим себе более, чем другим, – свое происхождение, ту страну, из которой мы пришли. Мы находимся как бы в безмерном океане жизни и искусства, уже вдали от берега, где мы взошли на палубу корабля; мы еще не различаем иного берега, к которому влечет нас наша мечта, наша творческая воля; нас немного, и мы окружены врагами; в этот час великого полудня яснее узнаем мы друг друга; мы обмениваемся взаимно пожатиями холодеющих рук и на мачте поднимаем знамя нашей родины.
