В этой связи интересно свидетельство Владимира Ивановича Мительмана, который был интендантом и в дальних походах вместе с командиром в первую боевую смену нес вахту на главном командном посту (ГКП). В обязанности интенданта входило ведение вахтенного журнала, где он должен был фиксировать все события, происходящие с кораблем и экипажем в море. Эту работу можно сравнить с тем, что делает летописец. Вот Владимир Иванович и был биографом боевой единицы флота. Работа эта будто бы простая, однако она требовала точности и педантизма, ведь в море может всякое произойти, и тогда, при разборе происшествия на берегу, изучают и анализируют записи вахтенного журнала. Поэтому Владимир Иванович был очевидцем чуть ли не всех событий, происходивших на главном посту «К-497». Естественно, обстановка на корабле, как и царящая на ГКП, во многом зависит от командира, его психологических свойств и черт характера. И то, насколько командир уравновешен и деловит, правильно себя ведет, зависит эффективность выполнения боевых задач.
Таким образом, Григорий Михайлович Щербатюк во второй экипаж «К-497» тоже внес одну свою положительную особенность. Все началось с того, что во время ночной вахты, в 02.00, прямо на ГКП он иногда делал физическую зарядку, подключая к ней весь пост. А потом эта традиция привилась всему экипажу, так как при унылом однообразии боевой службы в ночное время взбадривала личный состав.
Со стороны Григория Михайловича я в свой адрес чувствовал только уважение, возможно, это было из-за того, что я перешел из штаба. В мою бытность службы на корабле ему было присвоено звание капитана 1-го ранга. Надо сказать, что в экипаже Григория Михайловича мичманам предоставлялось гораздо больше свободного времени, чем на «К-523». Я сразу почувствовал это, несмотря на то что пришел из штаба, где эта вольница чувствуется еще более. Ракетоносец «К-497» сошел со стапелей комсомольского завода пораньше, чем «К-523», поэтому и костяк мичманского состава там был образован солидней и постарше, их больше было из ленинградской Школы техников. Да и жизнь на этом корабле уже успела войти в обычное размеренное русло. Здесь чаще практиковался «сход на берег», а значит, совместные выходы на природу, поездки во Владивосток и Находку.
Как-то в середине недели мы с Николаем Черным и еще парой мичманов гуляли по Владивостоку и зашли не то в кафе, не то в бар. Ребята взяли каждому по паре бокалов пива и к нему ассорти из разных видов рыбы и прочей морской снеди. День был рабочий, кафешка полупустая, торопиться было некуда. Сидели мы без напряга и спешки, и я не заметил, как под прекрасную рыбную закуску выпил бокал пива, а затем, и второй. Я был удивлен, так как пива не пил вообще.
На Дальнем Востоке почти все мужчины и женщины пили спирт, так как водка была дефицитным товаром. Дешево и сердито. Относительно дешево, но что сердито, то сердито. Бывало, переберешь этого сердитого продукта, а на следующий день попил водички, разбавил в желудке вчерашний спирт и снова чувствуешь себя так, как будто употребил свежую порцию выпивки. Для страдающих алкогольным синдромом — мировой опохмел. Огненный напиток продавался в магазинах под названием «Спирт питьевой». На лодке технический спирт получали для ухода за техникой, но зачастую он шел также на протирку луженых глоток выпивающих людей. И вообще спирт на Дальнем Востоке — это совершенно не то же, что водка в Европе (европейской части СССР). Он четко отражал характер отношений между людьми и был реальной валютой, которая свободно конвертировалась в денежные знаки, а тем более в любой товар или вид услуг. Особенно эта валюта господствовала на судоремонтных и прочих заводах. Во время отдыха на берегу мы с Николаем Черным брали поллитровку «Спирта питьевого» и в компании друзей и девушек снимали праведно нажитые на ниве подводницкой службы напряжение и стрессы.
Как-то под мирные переливы спиритус вини я познакомился в поселке Большой Камень с одной, скажу прямо, не очень красивой, но достаточно умной и интересной женщиной. От выпитого, от содержательных бесед с нею на разные темы мне стало уютно и тепло. К концу нашей беседы я уже не замечал ее некрасивости и был весьма благодушно настроен и с большим интересом к ней расположен. В этой женщине я уже видел не только ее прекрасную душу, но трансформированную в некое подобие симпатичности оболочку. И ею уже готов был даже соблазниться. Впрочем, эта история своего развития не имела. Так что я с готовностью подписываюсь под истиной: «Нет некрасивых женщин, а есть мало водки».