К сожалению, подробностей не помню, но что было — то было. В отсеках, напичканных большим количеством железа, получение травмы не редкость, скорее, рядовое событие. Например, в нашем отсеке верхнюю и нижнюю палубу разделял лоток торпедопогрузочного устройства (ТПУ). При погрузке-выгрузке торпедного боезапаса лоток устанавливался в положение сорока градусов наклона. В обычном состоянии этот лоток для верхнего помещения был палубой, а для нижнего — подволоком (потолком). Со стороны нижней палубы лоток имел гидромотор, который настолько неуместно торчал, что самая крайняя его часть — сливная гайка-пробка — была отшлифована… головами бедных подводников. К процессу шлифования подводники отнеслись очень ответственно, а некоторые даже фанатично. Так, однажды на этой злополучной гайке я обнаружил фрагмент вживую содранного скальпа вместе с волосами.
А на другом ракетоносце «К-421» проекта 667БД, что на Северном флоте, мичман Николай Архипов, ростом два метра, зимой и летом ходил на корабле в шапке-ушанке. Не потому что было холодно, а потому что ему было больно ударяться о выступающие внутри прочного корпуса железяки. Ведь подводникам не выдают специальных шлемов, как например танкистам.
«24.01.1979 г., московское время 0400
Охотское море
Сегодня прошло ровно полгода с того момента как мы познакомились. Сейчас вспоминается тот день. Утром я поднялся, собрался, меня провожала мама. В минском аэропорту встретил Наташу (
Наконец мы в Симферополе. Здесь нас должна была встретить Смирнова (
С величайшим трудом мы нашли себе пристанище. Я остался с детьми и чемоданами у хозяйственного магазина, а Наташа пошла искать жилье, однако это у нее не получилось. Мимо магазина проходил мужчина с собутыльниками, увидев нас и войдя в наше бедственное положение, предложил жилье в своем доме. Устроившись, в тот же день я решил пойти на поиски Смирновой и заодно осмотреться на местности. Пошел в сторону моря, к бухте Любви. Дойдя до небольшой бухточки (у горы, с которой отец Онуфрий бросался камнями), решил вернуться обратно. Шел не вдоль берега, а по тропинке, лежащей ближе к дороге. Мне показалось, в ней было что-то знакомое. Дойдя до Смирновой и остановившись возле нее, посмел вмешаться в ее оживленный разговор с незнакомыми парнями. Уже не помню, что она мне говорила, но вид у нее был глубоко ошеломленный, глаза стали квадратными. Схватив меня «за жабры», потащила в поселок, к вашей девичьей обители. Там она забежала в дом и вернулась вместе с тобой. Первых слов не помню, помню только, как мы пожали друг другу руки (ты была в халате, косынке и шлепанцах). И тут кто-то предложил прогуляться. Мы забрели (кстати, уже вечерело) на территорию строящегося пансионата, где устроились на отдых и травили анекдоты. Лидировала в этом виде единоборства, разумеется, ты. Как расходились, не помню.
… Мы, наверное, уже тогда были счастливы, но просто-напросто на это не обращали внимания. Удивительно быстро сошлись, на что в городе понадобилось бы, по крайней мере, месяца три. А здесь, на юге, каждый из нас был как бы на ладони друг перед другом. Никто сначала и не подумал о том, что будет дальше — жили сегодняшним днем.
… Только я твердил как заклинание, чтобы отвести от себя мысли о женитьбе: «Жениться не собираюсь еще лет пять» (или что-то в этом роде), что, в сущности, оказалось лишним…
… самым дорогим днем является это же число, только не ноября, а именно июня.
Завтра будет двадцать пятое — это середина, после чего время пойдет на спад, на убыль, наконец, можно будет… останется каких-то тридцать девять дней и столько же останется за плечами в прошлом… »
Лена рассказывала о впечатлении, которое я на нее произвел в день знакомства — просто никакого. А на следующий день — «… вот когда ты разделся на пляже, тогда…». Что она увидела такого, чего бы я не знал о себе, так и не созналась.
«24.01.1979 г., московское время 1915
Охотское море