Я ныне желаю растворить пограничные проходы в царство Хань и взять дочь из твоего Дома в супруги себе с тем, чтобы Дом Хань - на основании прежнего договора - ежегодно доставлял мне десять даней лучшего вина, пятьсот караванов рису и десять тысяч кусков разных шелковых тканей. После сего не будет грабительств на границе».
Князь умолк, выжидательно глядя на императора.
- Дай мне вина, - хрипло сказал Сын Неба.
Полководец взял узкогорлый кувшин и налил вина в тонкую фарфоровую чашу. Передавая ее, увидел, что рука императора заметно дрожит.
«Может быть, он не снесет таких оскорблений, и мы наконец-то начнем действовать», - удовлетворенно подумал князь и уже открыл было рот, чтобы заговорить, но император опередил его:
- Что ты думаешь о войске хунну? Ведь ты часто сталкивался с ними в пограничных боях.
Ли Гуан-ли замялся, раздумывая, стоит ли говорить императору все откровенно. Однако тот заметил его колебания и нетерпеливо сказал:
- Говори только правду, какой бы горькой она ни была.
- Да не покажутся тебе обидой мои слова, о величайший из живущих под Солнцем, - медленно начал полководец, - но мы всегда недооценивали силу хуннуского войска. Лазутчики доносят, что у шаньюя сейчас на коне до ста тысяч воинов и он деятельно готовится к набегу.
- Мы спрашиваем тебя не о численности шаньюева войска. У меня солдат втрое больше. Не в этом дело. Мы спрашиваем тебя: что ты думаешь о боевых качествах хунну? Отвечай!
- Мой опыт говорит мне: отогнать хунну от границ легко, разбить трудно, уничтожить невозможно. При стойком отпоре они рассыпаются по степи подобно стае волков, чтобы снова собраться и вступить в бой.
Император перевел взгляд на Сыма Цяня, как бы ожидая от него возражения словам князя. Но историк сказал, склонившись в почтительном поклоне:
- Князь молвил истину, ослепительный. Хунну не признают никаких канонов правильной войны. При неудаче они отступают и бегство не поставляют в стыд себе. Где видят корысть, там не знают ни справедливости, ни страха. Победить их можно только хитростью.
- Позволь мне дополнить речь ученого мужа, о Луч надежды, - заговорил Ли Гуан-ли, когда историк умолк. - Ты обязал меня говорить только правду, и я выскажу ее до конца, если это будет позволено.
- Мы слушаем.
- Латная конница хунну, великий и непогрешимый, лучше нашей.
- Уж не хочешь ли ты сказать, что китайские оружейники делают кольчуги и шлемы хуже динлинов? - спросил император и презрительно выпятил нижнюю губу.
- Нет, я хочу сказать, что у нас хуже кони. Они с трудом проносят тяжеловооруженного всадника около ста ли[22] и в бою очень неповоротливы. Хуннуские же лошади совершают суточные переходы в двести пятьдесят ли и остаются боеспособными,
- Что же это за чудесные кони и где их достают хунну? - недоверчиво спросил император.
- Они получают их в виде дани из страны Давань. В даваньском владении находятся дикие неприступные горы. На этих горах водятся лошади, которых невозможно поймать. Поэтому тамошние жители выбирают пятишерстных[23] кобылиц и пускают их в горы. От сих кобылиц и горных скакунов родятся жеребята с кровавым потом. Кобылицы приводят их в долину, и там жеребят ловят. Хунну называют их небесными конями.
Император сосредоточенно вертел в руках фарфоровую чашу. Полководец молча ждал его ответа.
- Если все сказанное тобой правда, - заговорил наконец Сын Неба, - то я удивляюсь: почему ты молчал до сих пор?
- Я узнал эту тайну совсем недавно, несравненный. Мне поведал ее некий Нйе И, юйши[24] родом из крепости Май. Он часто сопровождал наши торговые караваны в страну Давань и видел, как хунну перегоняли в свои степи табуны небесных коней. Кстати, этот юйши знает язык грязных кочевников.
- Ну и что?
- Он может оказать вам неоценимую услугу. Почтенный Сыма Цянь сказал золотые слова: победить хунну можно только хитростью. Если мне будет позволено, я дам Сыну Неба один совет...
- Говори, - приказал император, и Ли Гуан-ли стал излагать свой замысел.
Беседа их длилась еще полчаса.
Глава 4
Зыбкое вечернее марево плыло над степью. В быстро темнеющем небе зажигались первые звезды, но свет их был тускл и неясен.
С юга дул порывами ветер, еще напоенный дневным зноем. Он налетал на бесчисленные костры, трепал их рыжие гривы и мчался дальше, в каменистые Гоби, унося с собой вороха тающих искр.
Звон медной посуды, бряцание оружия мешались с говором и песнями огромного скопища людей; пахло жареным мясом, кислым молоком, овчинами и лошадиным потом.
Меж костров ловко пробирался мальчик лет четырнадцати, одетый в короткий синий кафтан с меховой оторочкой. На голове у него была рысья шапка (такие шапки носили только слуги шаньюя), на ногах - мягкие сапоги без каблуков и с загнутыми носами.
