Вот потому-то мне и доставляло истинное удовольствие быть рядом с ней, видеть ее красивой и нежной, слышать музыку ее голоса. Она и волновала меня, заставляла грустить по ушедшей молодости. Я уединялся и курил, думая о своей опрометчивой женитьбе, о мужьях и женах, принуждающих себя жить вместе и делающих вид, что они вполне довольны своей судьбой. Думал и о Вершникове, жена которому изменила и которой он не мог простить.
В один из таких моментов, когда я одиноко стоял в тамбуре и под мягкий перестук колес курил и думал, ко мне подошли Вершников, Катя и моя жена. Моя жена сказала:
— Иван Маркович (она всегда так ко мне обращалась в присутствии посторонних), не поддержим ли мы компанию нашим друзьям и не пообедаем ли с ними в ресторане?
Я будто давно ждал этого предложения и сразу же согласился. Мы заняли крайний столик возле окна. Получилось так, что я оказался против Кати, а Вершников против моей жены. Обед наш проходил весело, в приятной беседе. Солнце заливало наш стол, искрилось в фужерах с вином, которое чуть подрагивало в наших руках, когда мы подымали дружеские тосты. Фужеры празднично звенели, вплетаясь серебряной мелодией в нашу веселую разноголосицу. Я с удовольствием слушал Катю, которая говорила:
— Да, в дороге и особенно в поездах люди как-то быстро сходятся. И грустно потом расставаться, будто ты прожил с этими людьми долгое время. Правда же?
Она посмотрела на Вершникова так, словно хотела сказать еще что-то такое, что предназначается ему одному. И тот отлично понял все и нежно посмотрел на нее, а потом вдруг на мгновение задумался, словно взвешивая в голове только что сказанное ею.
А Катя в каком-то детском восторге продолжала:
— Мне иногда хочется познакомиться с многими людьми, как вот с вами. Сколько было бы тогда знакомых! Тогда можно было бы найти настоящего, друга. Хорошо, я думаю, искать дорогу к людским сердцам. Если бы только все понимали это…
Она умолкла, глаза ее подернулись легкой грустью. Я ей позавидовал: она-то уж непременно нашла бы дорогу к сердцу каждого, как вот нашла дорогу к моему сердцу, к сердцу моряка и моей жены. И еще я думал, что с такой женщиной, как Катя, жизнь наверно была бы очень интересной.
Давно миновали Байкал, Улан-Удэ, Читу. Поезд наш теперь все чаще нырял в тоннели, петлял среди сопок, густо поросших соснами, елями, черной березой. Замечательные места! Я уже не первый раз еду по этим местам, а все равно с интересом наблюдаю эту почти девственную красоту природы. Вот бы где пожить хотя бы с годик, оторвавшись от суеты и сутолоки городской. Поставить в той вон ложбинке, возле речушки, сосновую хижину, насладиться сполна рыбной ловлей, охотой, простором необозримым и покоем. Да вот только как оторваться? Нет, это невозможно. Так уж загнуздала жизнь, что остается только тешить себя сладкою мечтою да любоваться увиденным.
О Вершникове и Кате разговоры не умолкали. Дались они им, этим нашим любопытствующим пассажирам! Даже и старик-букан вроде бы совсем забеспокоился, сказал моей жене:
— Беда прямо! Что же они думают, горячие головушки?
Лена дипломатично промолчала. Кто-то из присутствующих сказал:
— А что им думать? Обменяются адресами — и будь здоров. Мало ли всяких встреч и знакомств в дороге.
Старик с недоверчивостью посмотрел на говорившего. Потом он подозвал к себе Игорька, погладил по головке, спросил:
— Кого ты любишь больше — папу или маму?
— И папу и маму, — ответил мальчуган. — Обоих.
— Ну да, ну да! — поспешил согласиться старик и, отпуская Игорька, вздохнул: — Ах, эти матери…
Старик не напрасно беспокоился. Дело-то тут, как оказалось, было куда сложнее и серьезнее, чем думал я. С Вершниковым у нас наконец состоялся откровенный разговор.
Мы сидели в ресторане и пили пиво. Моряк был в хорошем настроении, даже несколько возбужден. Я его осторожно спросил:
— Павел, ты помнишь наш с тобой первоначальный разговор в тамбуре?
— Да, конечно. Очень даже хорошо помню. Помню и буду помнить, потому что был он для меня, вернее, стал для меня пророческим.
— То есть, ты хочешь сказать…
— Да, я хочу сказать, — перебил он меня, глядя прямо мне в глаза. — Я хочу тебе сказать, случайный и добрый мой друг Ваня, что предчувствие мое сбывается.
— Выходит, — сказал я, — Катя тот самый человек, о котором ты мне говорил тогда?
Он крепко стиснул мне руку выше запястья и спросил:
— Скажи, Ваня, ты когда-нибудь любил?
— Как еще любил! — ответил я.
— Нет, ты не любил! — сказал он жестко. Я даже несколько растерялся. Он продолжал: — Ты только не обижайся… Я это тебе по-дружески. Но ты знаешь, что такое любить по-настоящему? По-настояще-му! О-о! Уж я-то теперь знаю. Знаю! Ты только это пойми, Ваня! Если бы Катя не согласилась со мной поехать…
Он вдруг умолк и улыбнулся странной, загадочной улыбкой.
— Что ты говоришь? — не поверил я. Мне показалось, что он несет какую-то несуразицу. — Поехать с тобой? А как же муж, ребенок?
— Все это решится на месте. Словом, как бы там ни было, а она теперь уж навсегда моя. Но об этом пока никому ни слова. Понял?
