– Ты говорил, помнишь, папа? Говорил, что Бог нарисовал на небе радугу, так как обещал Ною, что никогда больше не устроит в мире потоп.
Папе нравилось, когда я рассказываю о чем-то, что запомнила, нравилось, как я умничаю, но на сей раз он не ответил.
– Помнишь? Ты еще спросил, как мне эта история. А я сказала, что это сказка. Потому что будь это по правде, радуга все время была бы на небе. Помнишь, как я сказала? Что это сказка?
Он едва заметно кивнул.
– Никакого Ноя не существовало, – продолжала я, – и Всемирного потопа не было.
Папа по-прежнему молчал.
– ВСЕМИРНОГО ПОТОПА НЕ БЫЛО!
– Молодец, Сигне, – наконец сказал папа, но так, словно и не слушал меня.
Даже крики не спасали. Раньше-то крик мне всегда помогал, а сейчас почему-то на папу не действовал, а почему – я не понимала.
Перед нами разматывалась лента реки, словно широкий рулон блестящей ткани, – так мне думалось. Невидимая ткань, из которой хорошо бы сшить плащ-невидимку, ледяной плащ; наверное, как раз в тот момент я, сама того не зная, надела его на себя.
Внезапно папа снова зашагал вперед, да так быстро, что я едва поспевала за ним. Вприпрыжку бежала следом по этой ужасной дороге, мне хотелось домой, но попросить не хватало смелости, да и остановиться тоже.
Еще чуть выше через реку был перекинут недавно построенный мост, от которого пахло свежей древесиной. На мосту папа наконец остановился и посмотрел на меня.
– Чувствуешь, Сигне? Чувствуешь, как течет вода? – спросил он.
– Да, – кивнула я.
– Чувствуешь?
– ДА!
Вода раскачивала мостик, и ноги у меня тряслись, да и вообще все тело тоже.
– Посмотри вокруг, – сказал он, – здесь все станет иначе. Здесь пророют туннель и уведут отсюда воду. Вон там построят электростанцию, – он показал куда-то в сторону, – а отсюда проложат трубы. А река – река исчезнет. Там, где сейчас река, останутся только камни.
– А жемчужницы как же?
– Они вымрут.
– Все до одной?
– Да.
– Кто же тогда будет воду очищать?
– Нет воды – нечего и очищать.
Мы пошли дальше, и больше спрашивать его я не осмеливалась. Мы шли еще час, может, два, поднимались в гору, и по спине у меня текли капли пота, мне хотелось попросить папу сбавить шаг, но я не стала. Он шагал впереди, я видела лишь его спину, узкие плечи за рюкзаком, и думала лишь о том, как бы не отстать, шла вверх, вверх, все время вверх.
Наконец мы добрались до горы, я так запыхалась, что в горле жгло, но сейчас подъем закончился. Здесь к горе лепилось старое высокогорное пастбище, принадлежащее Сёнстебё и обнесенное ветхой изгородью. Овец только что выпустили на выпас, и ягнята, ковыляя следом за родителями, тихо и несмело блеяли. На горизонте я видела Блофонну – серо-белый язык ледника облизывал островки вереска, мха и травы.
Дорога внезапно закончилась, и папа на миг тоже остановился.
– Вон тут будет плотина, – сказал он, – все, что ты сейчас видишь, затопят, все уйдет под воду.
– Прямо все? – удивилась я.
– Да, все.
Папа сделал еще несколько шагов, продираясь через кустики вереска, но, похоже, сил у него не осталось, потому что он опустился прямо на землю, даже рюкзак не снял. Рюкзак уперся в кочку, так что у папы на спине точно горб вырос.
Папа спросил, не хочу ли я тоже сесть, но говорил так, как будто был один. Впрочем, я все равно села, и тут-то он меня и заметил, снял рюкзак, открыл и достал оттуда сверток с бутербродами.
– Смотри-ка, что у нас есть. Ты ведь наверняка проголодалась.
Я взяла верхний бутерброд, в животе заурчало, мне хотелось есть и пить, но жевалось все равно с трудом.
Я протянула сверток папе.
– А ты сам не будешь?
– Попозже. – Он взглянул на часы.
– Тебе надо поесть. А то организм ослабнет! – сказала я.
Но он, не слыша меня, огляделся, будто ждал кого-то.
Я жевала, жалея, что бутерброд такой толстый, что масла на нем маловато и что я не знаю, что сказать и сделать.
– Я пи́сать хочу, – наконец сказала я.
– Сбегай вон туда. – Папа показал на хилые кустики. Ничего выше их тут, наверху, не росло.
Поспешив туда, я присела на корточки за кустиками, но мне все казалось, что меня видно. Папа – это папа, я его не стеснялась и не боялась, что он меня разглядит, однако самой мне его видеть не хотелось. Просидела я долго. Из-под меня текла теплая струйка, и несколько капель попали на ногу. Когда я натянула брюки, ткань намокла, и ногам стало холодно. Потом от капель на ногах останутся полоски, как от соленой воды, и я буду ощущать их, пока не помоюсь.
Я уже собиралась вернуться к папе, когда заметила, что гуляем мы здесь не одни. В конце дороги остановился грузовичок, из которого вышел какой-то человек. А я его и не слышала, тишина гор поглотила звук его шагов, однако я все равно узнала и человека, и грузовичок. Это был Сёнстебё. Папа направился к нему, и я тотчас же поняла, что папа нарочно пришел сюда, они договорились встретиться, и папа дожидался именно его.
