– Но тебя не было, поэтому я сказал, что передам все, что он скажет.
– И?
– Кто-то разрушил мост над строительной дорогой. Сегодня ночью. Его взорвали.
– Что-о?
– От него ничего не осталось. На восстановление несколько недель уйдет, а может, и месяцев.
Мама точно окаменела. Сперва она ничего не говорила, и я полезла к ней обниматься, но она попросила меня подождать. Потом она сказала, что не понимает, как подобное вообще возможно и как кому-то в голову пришло такое сотворить.
– Там все равно построят и мост, и дорогу, – заявила она, – построят гидростанцию и трубы проложат. Это все равно произойдет.
Папа промолчал.
Мама долго смотрела на него.
– Тебе что-то известно?
Разумеется, он отпирался, я помню, как он стоял в коридоре, сунув руки в карманы, и повторял: нет-нет, конечно, нет.
– Но ты пойми, кто-то очень разозлился, – добавил он, – люди сердятся. Пойми, кашу ты заварила жуткую, неудивительно, что люди сердятся. Сердятся так, что готовы мосты взрывать.
– Ты что, оправдываешь их? – тихо спросила она.
– Я вчера видел гнездо, – сказал он, – гнездо оляпки. Когда река исчезнет, то и оляпки больше не будет.
– Да их тысячи, тысячи…
– Нет, Ирис. Их совсем мало.
– В Норвегии тысячи рек.
– Маленьких много, да. Но таких, как Брейо, очень мало.
– А известно, кто это сделал? Что Свейн сказал?
– Свейн? Ты его по имени называешь?
– Я хотела сказать – Бредесен. Что он сказал? Они что-нибудь узнали?
– Река исчезнет, а оляпка по-прежнему будет откладывать яйца в старом русле, хотя русло высохнет! – Папа говорил почти как проповедник. – Птенцы будут кричать от голода, но шум реки заглушать их крики уже не будет. Птенцы станут добычей хищников. Они погибнут.
– Бьёрн, если тебе что-то известно, скажи.
– Папа ничего не знает, – влезла я.
– Что ты сказала? – Она резко повернулась ко мне, будто только что меня заметив.
– Папа ничего не знает.
– Сигне, ты в этом вообще ничего не понимаешь.
– Но папа ничего не знает.
– Разумеется, не знаю, – подтвердил папа, – а что я вообще могу знать?
Мама помолчала, посмотрела на папу, а потом, обернувшись ко мне, криво улыбнулась.
– Есть хочешь? Ты поужинала? Вы вообще ели?
– Я только десерт буду, – сказала я.
– Ладно, – согласилась она.
– Я говорю – не буду ужинать. Только десерт хочу.
– Да, – сказала мама.
Лу успокоилась лишь возле лагеря. Носом она все еще шмыгала, но хоть не плакала больше.
Я снова попытался отвлечь ее от занозы.
– А знаешь, дельфины очень умные, – сказал я.
Лу не ответила, но, судя по ее взгляду, заинтересовалась.
– Многие считают, что они такие же умные, как люди, – сказал я.
– Умнее, чем матрос, это уж точно, – заметила Лу и шмыгнула напоследок носом.
– Матрос?
– Ну ты же матрос, папа!
– Да, умнее, чем матрос.
Она еще немного помолчала. Я видел, что она обдумывает какой-то вопрос.
– А как появляются дельфины? – наконец спросила она. – Они яйца откладывают, как птицы? Такие огромные и синие, да?
– Нет. Они рожают живых дельфинчиков, – ответил я.
– Как люди?
– Да.
– Ясно.
Она замедлила шаг и, похоже, расстроилась.
– А вообще жаль, что дельфины не несут яйца, такие большие и синие, – поспешно сказал я.
Она кивнула.
– Да. Так было бы лучше.
Солнце скрылось за деревьями. Надвигалась темнота.
Я зашагал быстрее.
– А дельфинята долго не вырастают? – спросила Лу.
– Нет, недолго.
– А как они плавают?
– Ну, они как бы скользят по воде.
– Да, но как? Двигаются как? Машут крыльями, как птицы?
– Нет, просто скользят.
– Но как же от этого можно двигаться?
– Они хвостом виляют, как остальные рыбы.
– То есть попой крутят?
– Да.
Я изворачивался, как мог. Но получалось не очень.
Ей бы учителя. Ей бы в школу ходить. Но в лагере никакой школы не было. И спросить, кроме меня, некого. А я и сам ничего не знаю.
И все же мы решили, что непременно выясним, каким образом дельфины двигаются. Как им удается плыть.
Дельфины. Помню, в детстве они мне тоже нравились. Что-то в них такое есть. Не любить их сложно. Может, потому, что они улыбаются.
– Когда-нибудь я обязательно поплаваю с дельфинами, – сказала Лу.
– Угу, – промычал я.
Тут я вспомнил, как где-то прочел, что с дельфинами лучше не плавать. Что, прыгая к дельфинам в воду, люди на самом деле тревожат их, мешают искать еду для себя и детенышей. Но Лу я этого не сказал.
Когда мы добрались до лагеря, почти стемнело. Я взял в медпункте пинцет и вытащил у Лу из пальца занозу. Лу больше не плакала. А потом мы пошли ужинать. Возле столовой сидел Франсис. В здоровой руке он держал миску. Пустую.
– Ты давай быстрей, – сказал он, – если не хочешь малышку голодной оставить. Сегодня не жируем.
Когда мы вошли в столовую, я вдохнул запах еды, и в животе заурчало. От голода у меня даже голова закружилась. Я взял миску рагу и несколько ломтиков хлеба. И стакан молока. Нам каждый раз давали по стакану. Но этого не хватало, вечно не хватало. Придется сразу после ужина лечь спать, единственная возможность заглушить голод – придавить его сном.
Я перелил часть молока в пустой стакан и поставил стаканы рядом.
– Ровно получилось? – спросил я Лу.
Она наклонилась к стаканам.
