Мы прошли вдоль русла реки, высохшим оврагом тянувшегося в гору, и остановились на вершине. Меня охватило давно знакомое ощущение подъема, теперь, чтобы увидеть небо, не обязательно было запрокидывать голову, и оттого мне будто стало легче дышать.
Магнус смотрел на линии электропередачи, разрезающие горный пейзаж.
– Можно я кое-что скажу про это? – Он показал на массивные вышки.
Я улыбнулась.
– Давай.
– Я приготовил для них эпитет…
– Не терпится услышать.
– Безобразные.
– Метко.
– Еще бы. Но… – он умолк и быстро взглянул на меня, – разве нельзя их назвать и красивыми?
– Красивыми? С чего бы?
– В определенном смысле они красивы. Символ человеческого величия. Мы приручаем этот мир. Возможно, во мне говорит инженер, но именно благодаря этому мы выбрались из нищеты. Шагнули вперед.
Ответила я не сразу. К чему он вообще клонит?
– Человеческое величие, – наконец проговорила я, – взаимоисключающие понятия.
– Как это?
– Они противоречат друг другу. Слова «человеческий» и «величие» не сочетаются.
– Но ведь необязательно ограничиваться чем-то одним.
– А ты с собственным отцом когда-нибудь этими соображениями делился? Ты давай ему расскажи, мол, вот эти вышки… грандиозные.
– Папа с мамой… Они и без того пастбища неплохо живут. Зря они боялись: им компенсацию выплатили, все уладилось, даже отец это признал.
Магнус посмотрел на силовые кабели, обвел их рукой:
– Это результат человеческой способности планировать… Способности представить себе будущее, заботиться о себе и детях, обеспечить себе старость. И думать о тех, кто придет следом за нами.
– Мы, значит, умеем планировать и поэтому выше всех остальных биологических видов?
– Как и представители других биологических видов, мы заботимся о себе. Таков заложенный в нас инстинкт, – ответил он.
– Так что же нами управляет? Инстинкты или интеллект?
С ответом он не спешил.
– И то и другое.
– Но электростанции – это плоды интеллекта?
– Да.
– А по-моему, это инстинкт дает о себе знать.
Я снова зашагала. Мне даже смотреть на него больше не хотелось.
– Такие гигантские электростанции не возводят, руководствуясь лишь инстинктом. – Он быстро двинулся за мной.
– Но если мы считаем, что инстинкт побуждает человека заботиться о себе и своих… своих детях… – начала я.
– Тогда что?
– Тогда такие сооружения – плоды инстинкта… В итоге движет инстинкт.
Я смотрела на дорогу передо мной, по-прежнему уродливую.
– В итоге? – переспросил он.
– По твоим словам, нам свойственно заботиться о потомках, – сказала я, – но на самом деле мы заботимся только о себе. О себе и своих детях. В крайнем случае, внуках. О тех, кто придет за ними, мы забываем. Тем не менее изменения, начатые нами, влияют на жизнь сотен поколений, разрушают то, что принадлежит всем. Следовательно, защитные инстинкты тут не сработали.
– А ты в курсе, что ты пессимистка?
Я прибавила ходу, хотела побыстрее уйти оттуда, но не удержалась и ответила ему:
– Нет. Я детерминистка. Не существует никаких предпосылок, что все будет хорошо. С людьми. С миром.
– Никаких? – переспросил он. – А война…
– Ну, вот и до войны дошли. – Я натужно рассмеялась, но получился какой-то лай.
– Вспомни послевоенные годы, представь, сколько мы всего достигли, – продолжал он, – Европа всего за несколько лет из руин поднялась. И люди выхаживали друг дружку.
– Как чудесно.
– Если ты детерминистка, то зачем ходишь каждые выходные на демонстрации, а все свободное время листовки раздаешь?
– Я сказала, что я детерминистка. Но про логику я ничего не говорила.
– А я говорю, что ограничиваться одним мнением вовсе необязательно.
Он остановился, обнял меня и притянул к себе, но я не прильнула к нему, потому что меня вдруг охватила ярость.
– Сигне?
Магнус крепко держал меня.
– Они осушают Эйде, – сказала я, – а мы тут с тобой восхищаемся вышками. У меня просто в голове не укладывается.
– Да… Знаю… Знаю. Прости.
– Детерминизм или нет – без разницы. Природа нам не принадлежит, – я вывернулась из его объятий, – и мы природе тоже. Мы не хозяева воды, у нее вообще нет хозяев. Но нам на это плевать. Наверное, в долгосрочной перспективе это бессмысленно, но пока у меня есть ноги и руки, я все равно буду ходить на демонстрации и раздавать листовки.
Мы стояли посреди дороги, и я вдруг пожалела, что он выше меня, потому что он словно удивлялся моему гневу. Как будто я превратилась в странного и непривлекательного зверька.
– Но ведь можно и так, – спокойно сказал он, – мы вольны поступать так, как захотим, Сигне. Это и делает нас людьми, именно этим мы отличаемся от животных. Можно же считать это жестоким, но и прекрасным. Благодаря этим сооружениям тысячам людей живется лучше, так оно сейчас, и так оно будет еще много десятилетий. Мы строим цивилизацию.
Ответить у меня не хватило сил, грудь сдавило.
– Ты слишком давно отсюда уехал, – проговорила я наконец, пытаясь улыбнуться, – по-моему, пора нам обратно перебираться, а то ты совсем горожанином стал.
