Я и не заметил, как Лу вернулась, но она вдруг, откуда ни возьмись, возникла рядом. И улыбалась. Хитро? Да, улыбалась она хитро. И сразу же направилась сюда. А потом сказала, что ложится спать. И вот лежит и явно что-то прячет.
Я попробовал придвинуться поближе, но Лу не пускала.
– Лу?
Она не ответила.
– Лу, ты чего это придумала?
– Ничего.
Она старательно отводила взгляд.
– Ну-ка сядь.
– Нет.
Старики заговорили тише – поняли, что здесь что-то происходит.
– Лу.
– Нет! – Она яростно затрясла головой.
– Немедленно садись.
Она свернулась в клубок, словно ежик.
Я перешел к угрозам, но и это не помогло. Старики умолкли.
– Лу!
– Нет!
В конце концов я просто подхватил девчонку на руки.
Она вырывалась. Отбивалась. Но молча, беззвучно. Лишь тихо, напряженно сопя.
– Да что на тебя нашло-то? – прошептал я.
Я с силой усадил ее на мою койку, повернулся к ее кровати и сдернул простыню.
Но под ней ничего не было.
Лу, похоже, решила больше не сопротивляться и, нахохлившись, смотрела на меня с таким виноватым видом, что я едва не рассмеялся.
Лишь сейчас я разглядел, чт
Я приподнял его.
Там лежала банка консервов. С этикетки поблескивали желтые кукурузные зернышки. Банка оказалась тяжелой.
В ту же секунду по коридору мимо нашего отсека прошагали пожилые супруги.
Я поспешно спрятал банку за спину.
– Ничего нет, – громко сказал я, – ну ладно.
Я опустил матрас, взял Лу за руку и вывел ее наружу.
Я отвел ее подальше от нашего ангара, между рядами палаток и бараков, мимо сбившихся в кучки людей. Наконец, за помывочными я нашел укромный уголок. Мы уселись, и я поставил банку между нами.
– Откуда это?
Лу уставилась в землю.
Она поджала губы, почти выпятила их, но ничего не сказала.
– Тебе кто-то ее дал?
По-прежнему нет ответа.
– Лу? Тебе Франсис это дал?
Она покачала головой.
– Еще кто-то? Какой-то добрый дядя, да?
Голос у меня дрожал. Здесь столько одиноких мужчин, особенно среди поступивших недавно. Мужчин, которых жизнь поломала. Я вдруг вспомнил Бычью шею. Такие, как он. И моя малышка Лу. Никого не стесняется. Трусы снимает, даже не думая, что на нее кто-то смотрит.
– Кто тебе это дал?
– Не помню.
– И давно? Когда у тебя появилась эта банка?
– Папа, я не помню.
– Я же говорил, чтобы ты не брала ничего у незнакомых. Ты не знаешь, чего им от тебя надо, я же говорил. И верить никому нельзя.
Меня тянуло много чего еще сказать. Отругать ее как следует. За то, что она такая наивная и верит кому ни попадя. Мне хотелось трясти ее, пока она не признается, кто дал ей еду. Кто подкатывал к ней и чего добивался. Потому что даром никто ничего не дает. По крайней мере, здесь. И сейчас. Но тут Лу заговорила.
– Никто мне ее не давал.
И до меня, наконец, дошло.
– Ты… ты сама ее взяла?
– Да нет же. Нет.
– Ты взяла ее у кого-то.
Сказать «украла» не получалось.
– Папа…
И ее признание мне больше не требовалось, потому что вид ее говорил сам за себя.
Щеки у Лу пылали. Из опущенных глаз показались слезы и потекли по щекам – крупные слезы виноватого ребенка, которым сложно противиться.
Я старался не поддаваться.
– У кого ты ее взяла? Из-за тебя кто-то сегодня не поужинает – кто?
– Да там полно… – запинаясь, проговорила она, – огромная комната. Там полно этих банок. Папа, ты бы только видел. Много-много. А я только одну и взяла.
Склад. Она пробралась на склад. Теперь, когда поставки продуктов прекратились, все, что осталось, хранилось на складе. А Лу украла оттуда консервы. За такое нас запросто выгонят.
Я похолодел.
– А охраны там не было?
Ответила она быстро, больше не пытаясь ничего скрывать:
– Я сзади спряталась. За сеткой. Для меня там как раз места хватило.
Ну да, она же щуплая. Пролезет куда хочешь.
– Тебя кто-нибудь видел?
Лу покачала головой.
– Никто. Это точно.
Моя дочка своровала еду. Как она этому научилась? И с чего?
Сколько всего я должен был сказать. Мне следовало бы сказать. Сказать что-то, чтобы этого не было, не случилось снова. Но я был слишком голоден.
– Больше так не делай, – только и сказал я.
Затем я вытащил из рюкзака консервный нож.
Металл заскрипел.
Действуя пальцами – указательным и средним – как пинцетом, мы доставали из банки зернышки. Одно за другим. По очереди.
Желтые, освежающие, сладкие. Каждое зернышко лопалось, я подталкивал их языком к передним зубам, старался разгрызть надвое, а после возвращал дальше и уже хорошенько разжевывал.
Банку мы прикончили медленно, в тишине.
Заснул я быстрее, чем обычно. В желудке переваривалась кукуруза. Звуки, издаваемые остальными обитателями ангара – приглушенные разговоры, дыханье, поскрипывание коек, шорох рюкзаков и стук чемоданов, – стихли. Я провалился в сон. Ушел под воду. Судя по ощущениям, надолго.
Что-то вытянуло меня из сна. Почти сразу же. Звук вытащил меня на поверхность. Я противился. Хотел остаться там, внизу. Но звуки стали громче. Переросли в крики.
Я сел. Лу по-прежнему мирно сопела. Детский сон все победит.
Укрыв ее простыней, я встал и вышел на улицу. Там я наткнулся на Калеба. Сна у того не было ни в одном глазу. Руки он скрестил на груди.
