— Евгений Валентинович, — проговорил он медленно, мне показалось, что всесильный шеф тщательно подбирает слова, это удивило и насторожило. С одной стороны, льстит, богоподобный шеф снизошел, чтобы объяснить нечто мелкому муравьишке вживую, с другой страшит: для кого подбирают слова, тому не доверяют. — Евгений Валентинович, дорогой… Я очень ценю ваш энтузиазм и вашу неистовую работоспособность…
Он сделал паузу, выбирая палку не слишком тяжелую, чтобы не убить с одного удара, я сказал поспешно:
— Спасибо, шеф! Я счастлив вашей оценкой.
Он кивнул, а как же иначе, я должен быть счастлив, продолжил тем же тоном и так же рассчитывая слова и даже слоги:
— …однако, Евгений Валентинович, как я уже говорил вам… старайтесь не слишком уходить с нашей линии…
— Шеф, но я…
Он прервал нетерпеливым взмахом руки.
— Евгений Валентинович, вы как историк хорошо помните судьбу великого Рима. Необъятная Римская империя раскинулась на весь тогда известный мир, там были лучшие ученые, скульпторы, поэты, музыканты… Римская юриспруденция и сейчас служит основой всей правовой системе, римские дороги и сейчас работают… И вот при том могуществе Рим начал, как мы говорим теперь, наслаждаться жизнью. А то, что раньше считалось распущенностью и развратом, быстро стало нормой. В римском обществе расцвели как инцест, скотоложество, гомосексуализм и лесбиянство… так и все прочие вывихи, я всех даже не знаю. Чем это кончилось, знаете сами. Вот пока все, что я могу сказать.
Я всплеснул руками.
— Глеб Модестович! Охотно принимаю ваше замечание. Ну, как от отца родного!..
Он смотрел с недоверием, но спросил вроде бы с надеждой:
— Правда?
— Истинная, — заверил я. — Если вы про тот инцест, то я про него уже и забыл. Это была одна из задач, я ее решил. Признаю, грубо, но при ее решении не было ни убийств, ни народных волнений, ни всплеска инфляции, ни пересмотра договоров и государственных границ! Даже, как говорится, ни одно животное не пострадало! А сейчас я занимаюсь проблемой сепаратизма в Бельгии. Не менее увлекательно, честное слово.
Он слушал, кивал, наконец вздохнул с великим облегчением.
— Ну тогда все хорошо. Я уж боялся, как бы вы не восхотели продолжать, а то и возглавить это движение. Они собираются выдвигать своего кандидата на президентских выборах! А при думских выборах наверняка преодолеют семипроцентный барьер.
— Не может быть!
— Уверяю вас. Что, передумаете?
Я замотал головой.
— И слушать о них не хочу. Это была всего лишь одна из решенных задач. Уверен, не самая сложная, мне еще предстоит решать и посложнее. Я о них уже и забыл, Глеб Модестович! Ну, почти забыл… Во всяком случае, думаю только о проблеме Бельгии. Все-таки, на мой взгляд, франкоговорящие могут оторвать свою провинцию, и тогда Бельгия вообще перестанет быть Бельгией с одними валлийцами…
Он уже улыбался, сказал кротко:
— Хорошо, Евгений Валентинович, идите работайте. У меня с души вот такой камень свалился.
Он показал руками, какой камень, такой мог бы раздавить и слона, так что Глеб Модестович у нас круче Шварценеггера.
Я вышел, шатаясь так, что задел плечом дверной косяк. Шеф недоволен самой возможностью, что я влез бы в это дело с головой и возглавил бы стремительно растущую партию инцестофилов. Хотя сама по себе идея возглавить движение мне самому кажется великолепной и замечательной, а также грандиозной и многообещающей, но только у меня планы еще грандиознее, а политика в мои планы не входит.
Однако, даже не сказав конкретно, почему именно мне лично заниматься моей идеей не стоит, он дал ясный, как он считает, намек. Увы, ясным кажется только ему. Я слишком прагматичен, у меня отсутствует поэтическое воображение, чтобы я мог вот так уловить некие эфемерные связи и, связав их в некую сеть, получить реальную картину.
Единственное, что приходит в голову, — это совсем уж дикое… У меня всегда так, если нет понятного решения, мысль начинает хаотично метаться, как броуновская частица при быстром нагревании среды, перед глазами пляшут бредовые образы, картинки.
Он закончил многозначительными словами: «…чем это закончилось, знаете сами». Значит, ключ к пониманию спрятан здесь. Величие Рима, как все мы знаем, закончилось грандиозным его падением, что всем миром было воспринято как конец света. Рим выглядел вечным и несокрушимым, какой сейчас кажется наша цивилизация, но… пал страшно, необъяснимо. Среди руин драгоценного мрамора, привезенного на кораблях из дальних стран, выросла высокая трава, а затем и дикие деревья. Под их сенью невежественные пастухи пасли коз на Капитолийском холме, где совсем недавно принимались судьбоносные для всего мира решения.
В учебниках истории обычно сообщается об ордах варваров, что взяли и разрушили Рим. Так понятнее школьникам. Гораздо труднее объяснить, что мощь Рима была уничтожена изнутри странной и непонятной религией, христианством, которая казалась просвещенным римлянам абсолютно непонятной и неприемлемой. А эти христиане, называя Рим «вавилонской блудницей», не желали ничего иметь с ним общего, а себя называли сверхчеловеками…
