— Ты боишься меня, Лина? — его голос был холоден, и в нём не было ни жалости, ни сострадания. Это был вопрос, который не требовал ответа. Это был вопрос, задаваемый из пустоты.
Лина молчала, и её молчание было страшнее любого ответа. Он знал, что ей страшно. Знал, что её сердце сжимается при каждой встрече с ним. Но что он мог с этим сделать? Он был тем, кем стал. И никто не мог вернуть его назад.
— Не бойся, — произнёс он с какой-то зловещей интонацией, как будто утверждая свою власть над миром, над ней, над каждым, кто был рядом. Он подошёл ещё ближе, его дыхание стало громким и быстрым. Он чувствовал её напряжение, её ужас. Это было его топливо. Это заставляло его чувствовать себя живым.
Не было никого, кто мог бы его остановить. В мире, полном разрушения, Глитч стал тем, кто сам создаёт разрушение. Он был тем, кто сжигал мосты, не заботясь о последствиях. Каждый его шаг был шагом в пропасть, и он знал, что падение неизбежно.
Но ему не было страшно. Он смеялся, потому что всё это — это его игра. Его мир, в котором не было правил, не было закона. Только он и его тень.
Так был создан Глитч, которого никто не мог понять.
Глитч стоял перед командованием, его глаза полны холодной ярости, его лицо — маска без эмоций. Он не знал, что ощущает в этот момент — страх, злость, или какое-то странное облегчение. Он был как тупой инструмент в руках людей, пытающихся хоть как-то вернуть контроль. Но что они могли сделать с ним, если его самого уже не существовало?
Офицеры смотрели на него с осуждением, но в их взглядах была и какая-то боязнь. Они знали, с кем имеют дело. Его репутация говорила сама за себя. Он был монстром, но и не просто монстром — он был сломленным человеком, который сгорел, потеряв свою душу в огне войны. Теперь же его действия не были просто результатом психоза, а скорее — результатом всех тех цепей, которые были сожжены в нем навсегда.
— Глитч, ты не понимаешь, что ты натворил, — начал один из командиров. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась тяжесть ситуации. Он видел, что даже после всех своих поступков Глитч оставался живым, что было худшим кошмаром для них всех.
Глитч поднял взгляд, глаза его блестели безумным огнём.
— Не понимаю? — он хмыкнул. — Я просто выполняю свою работу. Вы хотите, чтобы я не был самим собой? Чтобы я был тем, кем вы хотите меня видеть? Но посмотрите на меня! Я — это результат ваших решений. Я был создан для этой игры. И теперь я играю.
Его голос был пронзительным, и слова звучали как откровение. Он начал сходить с ума, но не от боли — от осознания того, что не может остановиться. Он был как буря, рвущая всё на своём пути. Он больше не мог существовать по чужим правилам.
— Ты уничтожил команду, — продолжил офицер. — Ты убил своих собственных людей, просто потому что они мешали тебе в твоей игре.
Глитч сжал зубы. В его голове вспыхивали образы — Лина, его товарищи, которые когда-то смотрели на него с уважением, — и он чувствовал, как эта ярость снова поднималась в нем. Он больше не мог различать, что правильно, а что — нет. Он стал настолько поглощённым этой игрой, что терял связь с тем, кем был раньше.
— Я не выбираю, кого убивать, — сказал он. — Я убиваю, потому что это единственное, что остаётся. Я не знал, что мне делать с собой, когда мир перевернулся. Теперь же мне не важно, кто за это заплатит. Я играю по своим правилам.
Его голос снова стал холодным, почти механическим, и эти слова были как приговор, как сигнал, что вся его личность давно разрушена, как карточный домик. Он стоял перед ними, как пустая оболочка, в которую они могли только смотреть, но не могли уже понять.
— Ты не понимаешь, Глитч, — прервал его другой офицер, его слова были твёрдыми, с отчаянным оттенком. — Ты же человек! Ты когда-то был человеком! Ты не можешь продолжать так.
Он захохотал, и этот смех был похож на какой-то безумный отклик боли, что вырывалась наружу, не имея ни стыда, ни сожаления.
— Человек? — он почти зашипел. — Ты видишь здесь человека? Я больше не человек! Я — пустое место, заполненное только этим хаосом и безумием. Я потерял то, что было человеком во мне. И мне не нужно ваше сочувствие! Я не прошу его.
Офицеры были в замешательстве, и хотя они не могли этого признать вслух, им стало ясно: они не имели власти над ним. Он стал чем-то новым, чем-то, с чем они не могли справиться.
Глитч встал, его движения были резкими и уверенными. Он знал, что не выйдет отсюда живым, что, возможно, он будет убит за свои преступления. Но смерть теперь не пугала его. Он не боялся. Он не чувствовал ничего, кроме того, что теперь он наконец-то был свободен от всех этих оков. Он был собой — безжалостным, бессердечным существом, созданным для разрушения. И это было всё, что он знал.