Синяя борода полностью

В общем, так: ей пришлось вызвать меня вниз, и я вел себя очень церемонно. Я не знал, что Грегори чуть не убил ее за материалы, которые она мне посылала. А если бы я это и знал, то все равно вел бы себя очень церемонно. Одной из причин отсутствия бурных эмоциональных проявлений несомненно было то, что я ощущал себя уродливым, бессильным и отвратительно девственным. Я был ее недостоин, она ведь была такая красивая, почти как Мадлен Кэрролл, самая красивая актриса на свете.

Надо сказать, что и она тоже обращалась со мной холодно и натянуто, вероятно, отвечая своей церемонностью на мою. И вот еще, может быть: она хотела ясно показать — мне, Фреду, Грегори, кухарке-гермафродиту, всему миру, — что выписала меня сюда с западного побережья не для того, чтобы крутить со мной шашни.

Если бы только я мог вернуться в тот день в машине времени, какое блестящее будущее я бы ей напророчил!

— Когда я встречусь с тобой после Второй Мировой во Флоренции, ты будешь столь же прекрасна, но станешь мудрее, гораздо мудрее. Ты вместе с Фредом и Грегори переедешь жить в Италию, а потом Фред и Грегори будут убиты в Египте, при Сиди-Баррани. Ты к тому времени завоюешь сердце Бруно, графа Портомаджоре, выпускника Оксфорда и министра культуры у Муссолини, одного из крупнейших землевладельцев во всей Италии. Он также будет стоять во главе сети английских шпионов в Италии на протяжении всей войны.

Когда я посетил ее палаццо после войны, она показала мне полотно, преподнесенное ей мэром Флоренции. На нем был изображен расстрел ее покойного мужа фашистами, прямо перед концом войны.

Картина была выполнена в том же самом стиле коммерческого китча, в котором работал Дэн Грегори, и в котором был, и остаюсь, способен работать и я.

Ее представление о собственном месте в этом мире, посреди Великой Депрессии, в 1933 году, раскрылось для меня, как я теперь понимаю, в одном разговоре между нами. Мы говорили о пьесе Генрика Ибсена «Кукольный дом». В то время как раз вышло новое издание в библиотеке для чтения, с иллюстрациями Дэна Грегори, мы оба прочли ее и решили обсудить.

Самая убедительная из иллюстраций Грегори изображала самый конец пьесы. Главная героиня, Нора, выходит за дверь своего уютного дома, покидает своего мелкобуржуазного мужа, своих детей, своих слуг, заявив, что ей необходимо найти себя в мире, прежде чем она сможет стать настоящей женой и матерью.

Такой у этой пьесы финал. Нора не собирается больше терпеть насмешки над своей невежественностью, беспомощностью и незрелостью.

Вот что сказала мне Мэрили:

— А мне кажется, это не финал пьесы, а как раз ее начало. Нигде не сказано, как у нее получилось выжить. На какую работу могла рассчитывать тогда женщина? У Норы не было ни опыта, ни образования. Жилья и денег на еду у нее тоже не было.

Разумеется, Мэрили находилась в точно таком же положении. Как бы жестоко ни обращался с ней Грегори, за дверью его уютного особняка ее ожидали только голод и унижение.

Через несколько дней она объявила, что решила эту загадку.

— Это подделка! — сказала она, явно довольная собой. — Ибсен приделал такую концовку для зрителей, чтобы они могли уйти домой довольными. У него не хватило смелости показать настоящий финал, которого требуют все остальные события в пьесе.

— Чего же они требуют? — спросил я.

— Она должна покончить с собой, — сказала Мэрили. — Причем немедленно — броситься, скажем, под трамвай, не дожидаясь занавеса. Вот в чем логика пьесы. Никто никогда не ставит ее в таком виде, но логика именно в этом.

Изрядное количество моих друзей покончили с собой, но я так и не научился видеть за этим драматургическую необходимость, которую разглядела Мэрили в пьесе Ибсена. То, что эта необходимость от меня ускользает, опять же указывает, скорее всего, на поверхностность моего участия в жизни настоящего искусства.

Вот список, состоящий только из моих друзей-художников, причем достигших, или вот-вот собиравшихся достигнуть, значительного успеха в своей области.

Аршиль Горки повесился в 1948-м году. Джексон Поллок в пьяном виде обмотал свой автомобиль вокруг дерева на обочине пустынного шоссе в 1956-м. Это произошло как раз накануне того, как моя жена и дети меня бросили. Еще через три недели Терри Китчен выстрелил себе в рот из пистолета.

Когда мы еще жили в Нью-Йорке, я, Поллок и Китчен, все трое — изрядные пьяницы, были известны в таверне «Под кедром» как «Три мушкетера».

Вопрос на засыпку: сколько мушкетеров осталось в живых? Ответ: я один.

А, вот еще: Марк Ротко, набив аптечку таким количеством снотворного, что хватило бы убить слона, изрезал себя до смерти ножом в 1970-м.

Какой же вывод следует из столь ужасающих проявлений смертельного недовольства окружающим миром? Вот какой: некоторым людям, в отличие от прочих, к каковым прочим отношусь и я, и Мэрили, чрезвычайно трудно угодить.

Как сказала Мэрили о Норе из «Кукольного дома»:

— Ей надо было остаться, и крутиться, как получится.