Короче, вот что: Германия напала на Австрию, потом на Чехословакию, потом на Польшу и Францию, а в результате в далеком городе Нью-Йорке бесславно пала моя жалобная жизнь. «Кулон Фрер э Сье» закрыли свое представительство, и я потерял работу в агентстве — в скором времени после мусульманского погребения, которого был удостоен мой отец. Тогда я подал заявление в американскую армию, еще ни с кем в тот момент не воевавшую, и неплохо сдал экзамен на профессиональную пригодность. Великая Депрессия продолжала свирепствовать, а армия в нашей стране все еще представляла собой весьма избранную семью, так что мне повезло, что меня приняли. Помню, как сержант в призывном центре на Таймс-сквер дал мне понять, что мои перспективы в качестве члена этой семьи были бы более светлыми, если бы я изменил свое имя и фамилию на что-нибудь более американское.
Помню даже, в чем состояло его искреннее предложение — чтобы я переименовался в Роберта Кинга. Представьте себе: вот сейчас кто-нибудь вторгся бы незаконно на мой пляж, уставился в изумлении на этот особняк, и ему пришел бы в голову вопрос: кто же это настолько богат, чтобы позволить себе такую роскошную жизнь — а ответом на этот вопрос могло бы быть «Роберт Кинг»
Но армия приняла к себе именно Рабо Карабекяна — и вскоре я выяснил, что было тому причиной: генерал-майор Дэниэл Уайтхолл, в то время командующий инженерными войсками, пожелал иметь свой портрет в парадном облачении и решил, что лучше всего с этим справится обладатель иностранной фамилии. Разумеется, никакой оплаты при этом мне, простому рядовому, не полагалось. О, как этот человек жаждал бессмертия. У него сдавали почки, и через шесть месяцев он собирался выйти в отставку, упустив таким образом возможность воевать в двух мировых войнах.
Одному Богу известно, что стало потом с портретом, который я писал для него вечерами, освободившись от обязанностей на курсах молодого бойца. Материалы я использовал самые дорогие, на них деньги он тратил с радостью. Вот вам и картина моей кисти, которая в самом деле может пережить «Джоконду»! Если бы мне тогда пришло это в голову, я бы придал ему на холсте загадочную полуулыбку, смысл которой был бы понятен мне одному: что он ухитрился дослужиться до генерала, так и не попав ни на одну из двух великих войн своего времени.
А другая моя картина, которая тоже имеет шанс так или иначе пережить «Джоконду» — это та огромная штуковина, которую я держу в амбаре[68].
Только теперь до меня доходит! Трудясь над портретом генерала Уайтхолла, в казенном особняке, принадлежавшем нашим вооруженным силам и едва ли уступавшем в великолепии вот этому, принадлежащему теперь мне, я играл роль типичного армянина! Тощий новобранец в услужении величественного паши больше двух сотен фунтов весом, который мог раздавить меня, как букашку, стоило ему только захотеть.
Я давал ему советы — да, коварные, с целью личной выгоды, но от этого не менее ценные, — не забывая перекладывать их лестью, к примеру: «Какой властный у вас подбородок. Но это вам, конечно, и так известно».
И именно следуя примеру бессчетных поколений бессильных советников-армян при турецких правителях, я возносил хвалу его мыслям, которые при этом вовсе не приходили к нему в голову. Например:
— Вы ведь наверняка думаете о том, какую важность приобретет разведка с воздуха, если вдруг придется воевать.
Разумеется, воевать к тому времени пришлось уже практически всем, кроме Америки.
— Да, — сказал он.
— Если можно, поверните голову самую малость влево, — продолжал я. — Превосходно! Иначе в глазницах слишком глубокие тени, а мне бы очень не хотелось терять такие глаза. Теперь, прошу вас, представьте себя на вершине холма на закате — вы обозреваете долину, которая станет назавтра полем битвы.
Он, насколько мог, изобразил требуемое, что означало, что говорить он теперь не мог — испортился бы весь эффект. Но мне-то, как зубному врачу, болтать ничто не мешало.
— Хорошо! Отлично! Идеально! Не двигайтесь! — вскричал я.
И как бы между прочим добавил, накладывая краски:
— Каждый род войск станет утверждать, что лучше прочих справляется с воздушной маскировкой, в то время как заниматься ею, без сомнения, надлежит инженерам.
А еще немного погодя я сказал:
— Художники ведь так хорошо понимают в маскировке. Уверен, что я — лишь один из многих художников, которые вольются в ряды военных инженеров.
И чем же увенчалось это коварное, вкрадчивое, левантийское искушение? Судите сами.
Портрет был представлен публике на церемонии, посвященной уходу генерала в отставку. Я к тому времени закончил курс молодого бойца и получил звание ефрейтора. Вооруженный допотопным «Спрингфилдом», я стоял в колонне других солдат перед трибуной, обтянутой лентами, на которую водрузили мольберт с картиной и с которой генерал произнес речь.
