Они сидели на крыльце странного древнего магазина, из тех, что вымерли почти везде, но в окрестностях Генриетты встречались нередко. Снаружи эти магазины обычно выглядели именно так: низкое длинное крыльцо с креслами-качалками, обращенными лицом к дороге, изрытая гравиевая парковка, окна, облепленные объявлениями о продаже сигарет и наживки. Внутри обычно продавались продукты первой необходимости: тех марок, о которых никто никогда не слышал, – футболки, которые Адам не стал бы носить, рыболовные принадлежности, игрушки десятилетней давности, а иногда – чучело головы оленя. Сюда ходили люди, которых даже деревенщина Адам считал неотесанными.
Хотя Ганси, наверное, здесь понравилось бы. В этих местах время как будто не имело никакого знания, особенно в такой вот вечер, когда сквозь листву падали пятна света, скворцы кричали, сидя на телефонных проводах, а мимо медленно проезжали старики в древних машинах. Все это с таким же успехом могло происходить двадцать лет назад.
– Три – очень сильное число, – сказала Персефона.
Занятия с Персефоной всегда были непредсказуемы. Приходя, Адам никогда не знал, чему научится. Иногда он не понимал этого даже после окончания урока.
Сегодня он хотел спросить ее о Море, но трудно было задать Персефоне вопрос и получить ответ, когда ты того хотел. Лучше всего получалось, если ты задавал вопрос в ту самую секунду, когда она сама собиралась на него ответить.
– Типа, трое спящих?
– Конечно, – ответила Персефона. – Или три рыцаря.
– Какие три рыцаря?
Она вытянула палец, привлекая его внимание к огромной вороне – или во́рону, – которая медленно скакала по другой стороне дороги. Адам не понял, считала ли Персефона это зрелище значимым или просто забавным.
– Когда-то были. А еще – три Христа.
До Адама не сразу дошло.
– О господи. В смысле, Бог, Иисус и Святой Дух?
Персефона покрутила маленькой рукой.
– Вечно я забываю имена. Есть и три богини. Одну зовут Война, если не ошибаюсь, другая еще мала… ох, подробности вылетают из головы. Короче, три – это важно.
Теперь Адам умел играть в эти игры лучше, чем раньше. Лучше угадывал связи.
– Ты, Мора и Калла.
Может быть, теперь самое время заговорить о…
Персефона кивнула, или качнулась, или то и другое.
– Это устойчивое число – три. Пятерки и семерки – тоже хорошо, но три – самое лучшее. Все всегда разрастается до трех или сокращается до трех. Лучше всего начать именно с тройки. Два – ужасное число. Два – это соперничество, ссора, убийство.
– Или брак, – подумав, добавил Адам.
– То же самое, – ответила Персефона. – Вот тебе три доллара. Иди и купи мне вишневую колу.
Он повиновался, не переставая думать, каким образом спросить о своем видении и о том, как использовать его для поисков Моры. С Персефоной было возможно все; Адам не исключал, что с самого начала они обсуждали именно это.
Вернувшись, Адам внезапно спросил:
– Это последний раз, да?
Продолжая качаться, Персефона кивнула.
– Сначала я думала, что ты заменишь одну из нас, если что-то случится.
Не сразу до Адама дошел смысл этих слов, а когда наконец дошел, от удивления он на целую минуту утратил дар речи.
– Я?
– Ты очень хорошо умеешь слушать.
– Но я… я… – он сам не знал, как закончить фразу, и наконец сказал: – Я же уеду.
И тут же понял, что имел в виду другое.
Но Персефона своим тихим голосом произнесла:
– Теперь я вижу, что этого не может статься. Ты похож на меня. Мы не похожи на остальных.
«Остальные – это кто? Люди?»
«Ты непознаваем».
Он вспомнил ту минуту на вершине горы, с Блу и Ноем. Или в суде, с Ронаном и Ганси.
Адам уже ни в чем не был уверен.
– Нам лучше всего в обществе себе подобных, – продолжала Персефона. – Другим иногда бывает с нами трудно – когда они не могут нас понять.
Она пыталась сказать ему что-то, провести параллель, но Адам не понимал какую.
– Только не говори, что Мора мертва.
Персефона продолжала качаться. А потом она остановилась и взглянула на него своими черными-пречерными глазами. Солнце опускалось за деревья, так что листья казались черным кружевом, а волосы Персефоны – белым.
У Адама перехватило дыхание. Он негромко спросил:
– А ты можешь увидеть собственную смерть?
– Каждый ее видит, – спокойно ответила Персефона. – Большинство людей, впрочем, заставляют себя не смотреть.
– А я не вижу, – сказал Адам.
И тут же ощутил, как в него изнутри впился острый угол. Он все знал. Это происходило сейчас, это приближалось, это уже произошло. Где-то, когда-то – он умирал.
– Видишь, – проговорила Персефона.
– Но я же не знаю как.
– А ты не сказал как.
Что он хотел сказать – но не сумел, потому что Персефона не поняла бы, – так это что ему страшно. Адама пугали не странности. А мысль о том, что однажды он не сможет увидеть ничего другого. Настоящего. Обыденного. Человеческого.
«Мы не похожи на остальных».
Адам подумал, что, может, он все-таки похож. И даже наверняка. Потому что его сильно заботило исчезновение Моры и еще сильнее – смерть Ганси, и теперь, когда он об этом знал, ему хотелось что-нибудь сделать. Он должен был что-нибудь сделать. Он был Кабесуотером, который тянулся к другим.
Адам с трудом перевел дух.
