Устроив плотный бумажный лист на специальной подставке — мольберте — Баурджин в задумчивости обмакнул в чернильницу кисть. Перед мысленным взором князя вдруг предстали полчища врагов — то ли это была чжурчжэньская конница, то ли цзиньская пехота, а, может быть — японские полчища генерала Камацубары, рвавшиеся за реку Халкин-Гол летом тысяча девятьсот тридцать девятого года. Что-то словно бы вдруг качнулось в воздухе серым призрачным облаком. Что это? Поднятая вражьми скакунами пыль? Или рой пуль, выпущенный японскими истребителями по нашим окопам на сопке Баир-Цаган? Или стальные каски гренадеров-эсэсовцев где-нибудь под Демянском? Кто бы вы ни были...
Баурджин прищурился. Резкий взмах руки предался кисти. Ввах! Вот так! Сверху вниз. Как удар саблей. И в последний момент, уже доведя чёткую чёрную линию почти до самого края листа — резкий ход вправо, этакой вытянутой запятой, чайкой — милым сердцу «ястребком» И-153. Нет, не пройдут вражины! Две перекрещивающие знак параллельные линии — никогда, никогда! Все вместе получился любимый иероглиф князя — «Тянь» — «Небо».
— Здорово!!! — хлопнув ресницами, восхищённо прошептал Фань. — Вы великий мастер, мой господин!
— Хочешь попробовать? — Баурджин протянул юноше кисть.
— О, нет, — опустил глаза тот. — Я... я... у меня не получается на людях... Это слишком уж интимно — наверное, так можно сказать...
— Ну, как знаешь, — князь вытер рукавом халата выступивший на лбу пот. Каллиграфия — непростое искусство, иероглифы пишутся не рукою, как видится со стороны — всем телом, всем состоянием духа, порывистым движением души!
— Слышал что-то о выставке? — опускаясь в кресло, поинтересовался нойон. — Хочу послать туда свои работы. Как думаешь, примут?
— Ваши — несомненно! Только нужно выбрать псевдоним.
— Выберем, — Баурджин усмехнулся. — Скажем, Витязь Серебряной стрелы!
— Осмелюсь спросить, почему именно так, господин?
— Потому что...
Князь с усмешкой вытащил из-под ворота маленький серебряный кружочек на тонкой цепочке. Талисман с изображением серебряной стрелы:
— Смотри, Фань. Это у меня... ну, если и не с детства, так с юности — точно.
— Какой интересный знак, — задумчиво промолвил секретарь. — Пущенная стрела... Она именно что летит, видите, господин, как прилизано оперение. Ветер.
— Да? — Баурджин опустил глаза. — Вот уж никогда не замечал. А ты глазастый парень, Фань!
Юноша поклонился.
— Так насчёт выставки, — улыбнулся князь. — Сходим?
— Обязательно, господин наместник.
Ближе к вечеру, даже, лучше сказать, к ночи, Баурджин, отослав секретаря, мажордома и слуг, разложил на ковре в спальне листы бумаги с отчётами, параллельно на каждого подвергнувшегося проверки чиновника: один лист из отчёта Фаня, другой — следователя Инь Шаньзея. Ну да, всё сходилось. Чиновники, конечно, были не без греха — брали, сволочи, брали, однако не зарывались, да и дело своё знали отменно. А это было большим плюсом — ну как тогда избавиться от всех этих людей? Попрёшь со службы — а кто тогда работать будет? Вот то-то и оно, что никто. Пусть уж лучше эти.
А вот что касаемо смотрителя дорог Дакай Ши... О! Тут меркло всё. Князь читал отчёты, словно захватывающий авантюрный роман, то и дело хлопая себя по коленкам и восторженно приговаривая:
— Корейко! Ну как есть Корейко! Великий комбинатор номер два, мать ити.
