Рыба повернула к нему свою гладкую голову.
И вдруг в воздухе прозвенел серебристый голосок.
– Ты спас меня, мальчик, за это можешь загадать три желания!
– Мне достаточно одного, – тихо ответил мальчик. – Я
хочу увидеть Гуттиэре.
– Гуттиэре? – испуганно переспросила рыба. – Загадай что-нибудь другое…
– У человека бывает только одно настоящее желание!
– Хорошо, пойдем со мной! – сказала рыбка. Мальчик как очарованный пошел вперед. Холодная вода обожгла его ноги.
– Ты испугался? – спросила рыбка.
– Нет, мне чуть-чуть холодно!
– Иди, иди, холодно, только пока ты не вошел в воду!
Мальчик сделал еще несколько шагов. Он уже не боялся холода и темной глубины. И не видел рыбы, только слышал ее становившийся все тише голос.
– Подумай еще раз, мальчик! Не пожалеешь ли ты о матери?
Мальчик заплакал.
– Я хочу увидеть Гуттиэре! – сказал он. – Я хочу быть с вами… С ними у меня ужасно болят жабры.
– Тогда иди! Иди за мной!
Мальчик шел на ее голос. И вдруг сквозь прозрачную голубую воду он увидел чей-то смутный образ. Это была
Гуттиэре. Она показалась ему несказанно прекрасной, хотя лицо у нее было мертвенно-бледное. Пушистые волосы плавали вокруг ее головы золотистым облаком. Гуттиэре не сводила с него синих глаз и молчала.
– Прости меня, Гуттиэре! – тихо сказал мальчик. – Я не
Ихтиандр! И никогда им не был!
Гуттиэре ничего не сказала, только взмахнула своей легкой прозрачной рукой. И, словно околдованный, мальчик пошел на ее зов.
ИЗМЕРЕНИЯ
До чего же трудно вглядываться в сумрак прошлого! Не раз задумывался я над тем, что оно такое – наш мир, действительно ли он существует. И понял, что сказать: «Конечно же существует, хотя бы в памяти людей» – отнюдь не ответ. А память – что это такое? Неужто лишь тени, нелепые призраки, обитающие в наших усталых душах? Вряд ли. Как говорят ученые, все в этом мире состоит из частиц или волн, что почти одно и то же. Даже сны, даже мечты. А
память просто механизм, не более того, который запечатлевает бытие и сохраняет его в себе, вещественное и реальное. И это не только человеческая память. Все, существующее в этом мире, знает и помнит свое прошлое, а значит – содержит его в себе.
Но к чему вдаваться в ненужные рассуждения? Важно,
что в это прошлое войти, словно в кинотеатр, по своему выбору и желанию. И выйти из него. Последние несколько месяцев я именно этим и занимаюсь; я входил в него, выходил, возвращался снова и снова. Меня хлестали дожди, пули свистели в ушах, я чувствовал во рту сырой вкус крови, такой свежий и отчетливый, будто она лилась на самом деле. Вначале меня это потрясало.
Откуда я мог знать о том, чего никогда не было в моих ощущениях? Потом я понял, привык. Спокойно садился на придорожные камни, отмерявшие неизмеримое. Я не знаю, что такое время, и никто не знает. Но теперь я думаю, что именно оно делает вещи реальными, вводя их в фокус наших ощущений. Или связывая их в единый процесс, у которого доказана лишь одна из его сущностей – изменение. Вот в чем узел всех проблем. О прошлом сказать, что оно по крайней мере содержится в нас самих. А будущее?
Что оно такое? Существует ли оно реально? В нас или вне нас? А может, оно всего лишь возможная и вероятная проекция нашего настоящего?
В сущности, это рассказ об одной старой женщине, объединившей в себе все три лика времени. Во всяком случае, мне так кажется. Женщину эту я знал очень хорошо, потому что она – моя собственная бабушка. И я очень похож на нее, даже внешне. Если она – мое прошлое, то я –
ее будущее, по крайней мере по сей день. Несмотря на то, что ее давно нет в живых.
Но начнем с начала. Когда после разгрома Апрельского восстания орды Хафиз-паши ворвались в Панагюриште, бабушке моей было около восемнадцати, а деду Манолу –
тридцать два. В те времена такая разница в возрасте мужа и жены была редкостью. К тому же дед женился на бабушке уже вдовцом. Он и сейчас как живой стоит у меня перед глазами, хотя погиб за полгода до рождения моего отца.
Это был громадный человечище, пожалуй, самый высокий из «гугов», как тогда называли всех мужчин в нашем роду.
Обращаясь к прошлому, люди обычно плохо помнят цвета.
Но я вижу деда словно на красочной картинке. Особенно поражала меня его алая феска с длинной кистью. И не только поражала, но даже слегка возмущала. Чтобы член революционной организации, личный друг Бенковского2 разгуливал в турецкой феске в самый канун восстания –
этого я просто не мог понять. Но бабушка говорила, что носил он ее нарочно – позлить турок. Такой красивой, дорогой фески, купленной, наверное, в самом Стамбуле, не было даже у пловдивского вали3. Темно-вишневый сюртук, застегнутый сверху донизу, узкие брюки, венгерские сапожки. Так он выглядел на снимке, сделанном в Джурджу, в Румынии. Цвета запомнила бабушка и не забывала до самой своей смерти.
Волосы у деда были русые, лицо приятное, с тонкими чертами, которые редко встречаются у людей такого роста.
Однажды я спросил у него, почему нас прозвали «гугами».
Дед задумчиво поглядел на меня с портрета, пожал плечами.
