– Ну, такого я не мог предсказать.
Хотя в действительности мог бы. Наши приятели были склонны к нелепым смертям – они как будто соревновались, кто устранится самым тупым способом. Кто-то исчезал, а кто-то появлялся, пустующих мест не было, нет, всегда толпа. Однако стоило мне задуматься, сколькие отступили в тень, как мне казалось, что меня окружает смерть. И я сам брел к забвению, был уже ближе к мертвым, чем к живым. Когда я сказал об этом Стефанеку, он флегматично заметил:
– Все не перемрем. Ты заметил, что в этой стране психи никогда не кончаются?
Потом он вдруг ударился в пространные рассуждения, что правительство хочет нас всех изничтожить и от телевизора исходят убивающие волны, провоцирующие мысли о самоубийстве. Он вспомнил чью-то теорию, «очень похожую на правду», что дети вызывают у родителей черную зависть – ведь они полны сил и у них все впереди, – и поэтому родители заинтересованы в том, чтобы превратить своих отпрысков в издерганных несчастных неудачников, сохранив таким образом собственное ощущение превосходства. В последние недели Стефанек витал в облаках. Даже когда он был почти чист, его сознание не прояснялось. В таком состоянии он с легкостью принимал на веру любую ерунду.
Мне быстро надоело выслушивать его бред про убивающие волны и прочее (он мог продолжать часами), и я перебил его:
– У меня своя теория, еще более похожая на правду. Мы умираем, потому что ширяемся, трахаемся с кем попало, лезем куда не надо, ищем приключения на свои жопы и затеваем драки без правил с использованием подручных средств. И нам не нужна помощь правительства. Мы сами сдохнем.
Стефанек тупо посмотрел на меня, пожал плечами и удалился в кухню. Казалось, его оставили все чувства, кроме одного – ненависти к родителям.
Их война развивалась под бдительным взглядом газетчиков. У папаши Стефанека основательно сдали нервы, а Стефанек и раньше не стеснялся в выражениях. Они добрались до грязного белья и закидывали друг друга дерьмом в многочисленных интервью. Как заявил Стефанек, «настало время откровений».
– Когда проявились его наклонности, я пытался образумить его, но он только огрызался. Это ужасно: смотреть на своего ребенка с полным пониманием, что он абсолютно безнадежен.
– Что я могу сказать о папочке? Он настоящий мудак. Потрясающее высокомерие. Он всегда прав. Мы насекомые под его ногами. Его право решать, кого раздавить, кого помиловать. Просто нелепо. Неужели кто-то голосует за него? Не советую. Он может принять решение не в вашу пользу.
Во время их телефонных разговоров провода плавились от курсирующей по ним вперед-назад обжигающей злобы. Даже я уже не находил это забавным и сматывался прогуляться, возвращаясь лишь тогда, когда квартира переставала сотрясаться от криков.
– Ты не понимаешь? Я не печатный станок, я не могу снабжать тебя купюрами по первому твоему запросу, – настаивал папаша Стефанека.
– Твои проблемы. Найдешь, – ухмылялся Стефанек.
И тот находил. Здесь явно был шантаж. Мне все чаще приходила в голову мысль, что я почти ничего не знаю о человеке, с которым живу. Чем он так запугал своих родителей? Чье имя вытатуировано у него на запястье? Но и я не был откровенен со Стефанеком. Все нам известное о прошлом друг друга уместилось бы на половинке блокнотного листа.
Однажды к Стефанеку приехала мать, и этот случай доконал меня. Он не открыл ей дверь. Шлялся по квартире, визжал, что убьет себя не в среду, так в четверг (на случай, если за двенадцать часов, прошедших с последнего телефонного разговора, она забыла, что он собирается сделать с собой). Потом он просто начал выкрикивать случайные слова в ответ на ее реплики. Это казалось ему очень забавным, но он выглядел безумным, и мне стало жутко до тошноты. Он довел свою мать до истерики. Его отношение к ней и раньше казалось мне несправедливым, и я сказал:
– Это обязательно – так издеваться над ней?
– А ты на ее стороне? – взвизгнул он. – Если так, ты против меня. Она хочет моей смерти. Ты тоже?
Я возразил, но как-то неуверенно. Я совсем запутался в его отношениях с семьей, в моих отношениях с ним. Скорбно сморщенное лицо Стефанека разгладилось.
– Кто ты такой, чтобы указывать мне? Ну же, назови себя.
Я спросил тихо:
– Стефанек, ты с ума сошел?
Он смотрел на меня без проблеска разума, пусто, как будто бы витал где-то далеко, оставив только свою оболочку. Меня бросило в холод.
– Похоже, что да, – выговорил я с трудом. Развернулся, отпер дверь и вышел из квартиры.
В меня сразу уставились заплаканные глаза его матери, и я успел заметить быстро растворившуюся в них надежду.
– Уходите, – посоветовал я и сбежал по лестнице. Мне вслед понеслось его отчаянное:
– Скажи, кто ты мне?
Сердце билось оглушительно громко.
