Стефанек приподнялся на диване и сел. Я встал, отошел от него. Убрал в карманы дрожащие руки. Его голос стал ломким, острым, оставлял на мне длинные порезы.
– Это вопрос жизни и смерти!
– Еще никто не умирал от чьей-то неразговорчивости.
Стефанек был все еще очень слаб, однако я не пожалел бы его, если бы он продолжил. Но он сдался. Хотя я смог перевести дух, лучше мне не стало.
– Ты не ответишь, конечно. И я продолжу терзаться догадками. Снова февраль, Науэль, а мы все еще здесь, вдвоем, в моей квартире, – долгий срок по твоим меркам. Но я не понимаю тебя еще больше, чем вначале. Я думаю – если тебе плевать на меня, то зачем ты со мной? Но тогда, если тебе не плевать на меня, к чему это показное равнодушие?
Этот разговор уже вызывал у меня зубную боль.
– Я не понимаю, к чему эти претензии.
– Правда? Ты пропадаешь где-то. Не замечаешь меня целыми днями. Не рассказываешь ничего о себе.
– Ты тоже.
– Потому что стоило мне попытаться, и ты отшвыривал меня своим: «Считаешь, мне это интересно?»
– Стефанек, мне не нравится тема нашего разговора.
– И мне. Но я все-таки скажу: мне надоело, что ты называешь «приятелем» меня, в то время как называешь приятелей друзьями. Мне надоели твои невидящие взгляды сквозь и твое холодное молчание. Мне надоели твои исчезновения на часы, ночь, сутки. Мне надоели твои планы великого побега. Думаешь, я не догадываюсь о них? Да я
Я не мог опровергнуть его слова, потому что они были правдой. У меня не было сил оправдываться, и я молчал, хотя должен был сказать ему многое. Так уже было однажды, и вот теперь снова. И слова, на этот раз относящиеся к другому человеку, были привычно заперты во мне: «Я привязан к тебе больше, чем могу себе позволить. Я хотел бы измениться, но иногда у меня в голове такой бардак, что все теряет смысл. Когда я с тобой, меня раздирают тревога, симпатия, стыд и вина, что совершенно невыносимо, и поэтому я стремлюсь отдалиться. Я так долго пытался разорвать нашу связь, что совсем обессилел и едва не рехнулся от злости. У меня странная память, не позволяющая мне забыть о том, о чем я предпочел бы не помнить, и странные чувства, выжигающие следы. Я устал от себя и надоел себе».
Но при попытке заговорить мои челюсти непроизвольно сжимались, запирая слова в клетку зубов. Неужели это так сложно? Просто взять и рассказать эту глупую историю, что у меня был мальчик в школе, от которого я сбежал, но в действительности до сих пор к нему прикован, и тоска по нему отравляет мою жизнь. Он предмет моей главной зависимости. И мне не нужен еще один.
Стефанеку надоело ждать, когда я обрету дар речи.
– Я столько раз думал о том, чтобы бросить тебя. Но в тебе есть что-то… в выражении глаз… что заставляет забыть о твоих дурных словах и поступках. Ты называешь людей кретинами за то, что они тянутся к тебе, а потом хнычут и упрекают тебя, как будто не были осведомлены, чего от тебя ждать. Ну, значит, я тоже кретин, потому что все время тебя оправдываю и не могу остановиться. Ты словно заколдован – делаешь гадости против своей воли. Иногда ты даже кажешься мне наивным, знаешь ли, – Стефанек улыбнулся, признавая нелепость своих слов. Он отходил, возвращался к более-менее нормальному состоянию. Я бы тоже улыбнулся, но губы были точно замороженные.
– А мне кажется, я никогда не был наивным. Я всегда был не выспавшимся, захватанным, ужасным. Наверное, первое, что я понял о мире – какая это все дрянь.
Стефанек рассмеялся, как будто в моих словах было что-то смешное. Думаю, он просто радовался, что мы снова разговариваем, почти не злясь друг на друга. Мы уж слишком разбрелись в последнее время. Я сел на диван рядом с ним.
– Тебе уже лучше?
– Намного.
– Хорошо, – я дотронулся до его щеки – какая холодная кожа, и Стефанек блаженно закрыл глаза.
Я погладил его лицо, волосы. Он выглядел таким маленьким и беззащитным. Вот уж не думал, что найдется человек, который еще слабее меня. Вернулись подзабытые ощущения: тепло, разливающееся в груди, и какая-то душераздирающая нежность, которую я не испытывал даже к Эллеке – тот же был сильным, отважным, правильным.
