– Послушай, – сказал я тихо, – мы должны снова попытаться. Если в этот раз не получится, то, наверное, никогда не получится. Пожалуйста. Я не хочу оставлять тебя, но я не могу продолжать с тобой то, что происходит сейчас. Вечеринки, истерики, склоки, отключки и полоскания в желтой прессе это охренительно весело, но на мне уже живого места нет. Давай оставим все это. И наших приятелей заодно. Возможно, они милые, забавные и так смешно дохнут, но нам лучше держаться от них подальше. А то мы все как крабы в корзине – ни один не выберется, потому что остальные вцепляются в него и тянут вниз. Побудем вдвоем. Поговорим, посмотрим какие-нибудь фильмы, протащимся по твоим любимым музеям, наведем, наконец, порядок в этой квартире. Может быть, уедем куда-нибудь. Понимаешь, мне так ужасающе все надоело, я просто задыхаюсь. Никогда не думал, что решусь высказать это – я хочу
Он смотрел мне прямо в глаза, с воодушевлением, как мне показалось, несколько искусственным. Но я гнал от себя это подозрение.
– Да, – сказал Стефанек. – Я тоже хочу жить нормально. Если мы очень постараемся, у нас получится, да?
Я подтвердил, что да, хотя не был в этом хоть сколько-то уверен. То есть в тот момент я мог быть уверен в чем угодно, но кто знает, останусь ли я при своем мнении, когда мне начнет выкручивать кости.
Тем не менее мы настроились быть такими хорошими, какими не способны быть в принципе. В течение недели нас здорово переломало, хотя и не совсем насухую, потому что мы все-таки закидывались таблетками опиоидного анальгетика, раздобытыми где-то Стефанеком. Тем не менее ломку мы как-то пережили и даже умудрились избавиться от оставшихся таблеток, преодолев соблазн закинуться ими напоследок.
Стоило нам перестать истекать потом, дрожать, биться в судорогах, блевать и стонать от боли, как мы кое-как собрали наши силенки и убрались в квартире (рассовали мусор по углам), сами не веря, что нашли мужество на такой поступок. Выбрасывая в мусоропровод пакет с собранными по всем углам шприцами, я вроде как гордился собой. Можно даже сказать, я почти себя не ненавидел.
Мы обрезали телефонный провод (на случай, если предки Стефанека возжелают высказать ему свою любовь) и действительно отгородились от всех наших приятелей. Пару раз нас приходили проведать. Мы сидели на полу в прихожей и молчали, слушая учащенное биение собственных сердец, до тех пор, пока стук в дверь не прекращался. Уехать Стефанек отказался, потому что ему требовалось ходить в университет. Меня эта отмазка не впечатлила, так как он неделями забивал на занятия. Однако спорить я не стал, побоявшись разрушить наше хрупкое единение.
Один раз мы дотащились до музея, посмотреть на любимые картины Стефанека, но я заметил, что они уже не впечатляют его так, как прежде. Стоя перед своим любимым пейзажем, он, наверное, размышлял, что по старой традиции должен выдавить из себя хотя бы слезинку, но не был на это способен, и в моей голове стучала тревожная мысль: «Он уже не тот, кем был». Я пытался не слушать ее, как старательно не видел многое: застывающий взгляд Стефанека, фальшь в его улыбке, его безразличие ко всему. Как он читает книжку, не переворачивая страницу по полчаса. Постепенно он растворялся в мыслях, о которых мне не рассказывал. Строил какие-то непонятные планы, и меня пугал сам факт того, что он их строит. Иногда вдруг бросался объяснять что-то, настолько абсурдное и бессмысленное, что я обрывал его, не выдерживая, чувствуя дрожь в руках.
Мы протянули полторы недели, и, конечно же, все это должно было плохо кончиться. Но не настолько же…
Последний день февраля… утром Стефанек ушел-таки в университет, а я валялся до полудня в постели. В окно смотрел серый день. Я поднялся, умылся, оделся, сбежал с нашего шестого этажа и вышел на улицу, где пробродил часа три. Меня переполняли обрывки каких-то невнятных надежд, но иногда среди них возникали мысли четкие и страшные. У нас ничего не получится; я уйду, как только почувствую себя достаточно сильным; что тогда будет с ним, со мной? Я зашел в магазин, купил продукты и с бумажным пакетом в руках вернулся домой, поднявшись на лифте. Стефанек пришел раньше меня и оставил дверь незапертой. Из комнаты в коридор тянулся удушливый горький дым. Не разувшись, я вбежал в комнату и уронил пакет, потрясенный тем, что увидел. Стефанек сидел на полу возле ярко полыхающего костерчика из его рисунков, тетрадок и учебников (на самом верху я увидел сценарий «Заблудившегося») и подбрасывал в него спички.
– Стефанек, ты окончательно двинулся? – спросил я и убежал за водой в кухню, не дожидаясь его ответа и выгорания здания до основания.
Пока я тушил огонь, я заметил, что Стефанек обдолбанный.
– Что случилось? – устало спросил я.
Стефанек ударился в сильно затянутый рассказ, суть которого была в том, что за тест ему влепили двояк, хотя его ответы были правильными – а все из-за того, что у него синие волосы.
