Синие цветы II: Науэль полностью

Я выжимал перед ним капли своего яда, я давился словами и даже пару раз плакал. Если ты откровенен с кем-то, ты влюбляешься в него. Это неизбежно. Если ты хороший психотерапевт, то каждый твой пациент принадлежит тебе, жаждет твоего одобрения, пытается стать для тебя особенным. В группе все поглядывают друг на друга: «Почему он получил твое внимание? Оно должно быть моим». И именно это желание – чтобы ты, ты один, заметил его, – заставляет каждого вытряхнуть душу наружу, даже в присутствии смущающих свидетелей. Не важно, кто они, – мужчины или женщины, гомо или гетеро. Все они хотят забрать тебя домой, где ты будешь целыми ночами вытаскивать гвозди из их истекающих кровью сердец и измученных мозгов. То, что они испытывают к тебе, даже больше, чем любовь. Или, может быть, нечто совсем другое.

И я сидел перед ним, изнемогающий от своей влюбленности, задыхающийся от искренности, давно вышедшей из-под контроля.

– Ты говоришь, что ничего не чувствуешь, но в действительности люди всегда что-то чувствуют. Твое так называемое бесчувствие лишь означает, что большую часть времени ты либо не осознаешь свои эмоциональные реакции, либо же не можешь определить, что именно ощущаешь, – он вертел красно-синюю ручку, отвлекая от себя, контролируя мой взгляд. – Ты способен «опознать» свои чувства только когда они достигают предела, становятся максимально болезненными, – он коснулся меня взглядом – легко, почти неощутимо. – Вот как сейчас. Когда-то ты потерял связь с собственным сердцем. Возможно, что-то ранило тебя слишком сильно. Эмоциональное оцепенение – это защитная реакция. Лучше выключиться, чем перегореть. Подумай над этим, попытайся вспомнить, когда контакт был потерян впервые.

Я еще не был готов говорить об этом и только сгорбился в кресле. Большое и уютное, оно создавало ощущение безопасности, которое не соответствовало происходящему в этом кабинете. Никакой безопасности. Тебя разденут до костей – волнующе и больно. Бежевые стены… металлический шкаф с папками… все стало знакомым до такой степени, что, казалось, и через десять лет я смогу припомнить эту комнату в мельчащих деталях.

– Чувства, которые мы не осознаем, начинают управлять нами. Бесполезно загонять свои страхи вглубь, где их не достанет ни память, ни разум. Ты только проигрываешь, отказываясь изучать своих монстров, пусть смотреть на них и не очень приятно. Непонятное пугает, и необъясненное чувство опасности сильнее в тысячу раз. Ты ударяешься в панику – дерешься или бежишь, и твой разум замирает, отдает власть инстинктам выживания. Все, что ты говоришь или что делаешь, – это уже не ты. Например, твое агрессивное поведение. Ты проявляешь враждебность в группе, и сам едва ли это замечаешь.

– Иногда я с полной осмысленностью веду себя злобно. Часто.

– Ты хотя бы догадываешься, с какой ненавистью к людям ты живешь?

Я снял очки и потер переносицу.

– Начинаю понимать.

– Ты не можешь расслабиться, все время ожидаешь удара и стремишься наброситься первым, чтобы они знали: ты сильный, на тебя опасно нападать. Капля осуждения, или тебе показалось, что осуждения, – и ты обнажаешь клыки. Наблюдая за тобой, можно изучить весь спектр защитных реакций. Не одна, так другая, без пауз, точно ты боишься остаться без своей брони пусть даже на секунду.

Я пожал плечами, подавляя желание спорить. Этим я лишь докажу его правоту. После секундного сомнения я спросил:

– После того, что я рассказал вам… вы осуждаете меня?

Он пристально посмотрел мне в глаза. В моем виске забилась жилка.

– Я вижу, ты уже ответил за меня, но твой ответ неправильный. Мой истинный ответ – нет, не осуждаю. Осуждение еще никого не спасало. Напротив, оно может стать причиной дальнейшего разрушения. В значительной степени мы такие, какими нас видят окружающие. Считай человека плохим – и со временем он станет, хотя бы по отношению лично к тебе.

Я опустил взгляд.

– Вам известно обо мне не все.

Я застрелил незнакомца на шоссе. Я качнул головой, отгоняя видение крови, растекающейся по асфальту.

– Понятно, – осторожно сказал Октавиус.

Я подумал: как я буду выживать без него, когда придет время оставить клинику? Не представляю, как помешать себе скатиться обратно. Мне по-настоящему жаль тех, кого никто не встретит на выходе из этих контролирующих стен.

Мысли о свободе тревожили меня. Должно быть, и остальных тоже. Периодически кто-нибудь впадал в истерику. Почему-то считается, что после того как физическая зависимость побеждена, жизнь должна предстать тебе радужной. Ага, конечно. Быть наркоманом даже удобнее – можно сколько угодно строить утопичные планы касательно чудесного будущего, ждущего тебя после завязки. В действительности же, прекратив ширяться, ты обнаруживаешь, что ничего не изменилось. Мир по-прежнему неуютный, хочется забиться под половицу и впасть в оцепенение. Ежедневные проблемы требуют решения. Все это невыносимо. И ты начинаешь сначала.