Даже сквозь сон Уил почувствовал, как у него наворачиваются слезы.
— Не мешай, — недовольно огрызнулся Виктор.
Лика расстроенно опустила глаза, попытавшись сказать что-то еще.
-Уйди! — заорал Виктор, стукнув кулаком по столу. — Это разве так сложно?
На его не бритом лице застыла какая-то безумная гримаса. А в глазах горел неестественный блеск.
И Лика, грустно взглянув на отца, удрученно поплелась прочь из комнаты.
-Совсем сбрендил со своими стишками, — проворчала вернувшаяся в дом жена, убирая с пола раскиданную бумагу. — Не ешь, не спишь, даже не вылезешь из-за стола.
Виктор поднял на нее красные глаза:
-У меня мало времени, Он скоро придёт за мной… Скоро. «Невидимые защитники» его величества ищут меня. Он знает, что я его разоблачил и ему страшно.
Она фыркнула:
— Кому ты нужен.
— То, что я пишу не просто поэма, она изменит Вистфалию: исчезнет ложь, исчезнет аквоморовая дымка, яркое солнце озарит новый день, — улыбка неестественно застыло на его помятом лице.
Жена покрутила у виска.
-Шел бы лучше работать, толков от тебя все равно, как от козла молока.
-Ты просто ничего не понимаешь, — огрызнулся Виктор.
-Я понимаю, что кормлю всех одна. Даже те жалкие доходы со своих стишком ты тратишь не на нас, а на этих калек!
-Этот дар дал мне Акилин, и я не могу присваивать себе с него деньги.
— А Лику тебе дал не Акилин? — проворчала в ответ жена.
Калек в Лиции были тысячи. Восстание Карло Народного заступника смерчем пронеслось по центральным областям Вистфалии. И те, кто его подавлял, жалкие и никому не нужные, возвращались в города, ища пропитание.
В Лиции свое пристанище они нашли на Хромой площади или площади Скупых слез. А новые несчастные все прибывали и прибывали. В какой-то момент их стало настолько много, что городские власти, дабы они не позорили облик столичных улиц, решили построить на месте Хромой площади храм, разогнав калек.
А позже и вовсе запретили селиться бывшим рекрутам в Лиции. Такова была королевская благодарность за сохраненный трон. Благодарность Никоса.
— Твои стихи пользуются спросом, но «Свободные типографии» закрываются одна за другой, — произнес редактор де Веск, поправив узенькие очки.
— Скоро я допишу…
— Ты говорил «Песнь о бессмертном лиондже», — редактор вздохнул. -Твои стихи будоражат общество, ну или ту часть, что способна думать, — поправил он себя, а затем, усмехнувшись, добавил: — Именно из-за таких поэтов, как ты, и закрываются типографии. Многие наши меценаты сначала подумали, что ты захотел на виселицу, решив сочинить разоблачающую поэму про «невидимых защитников» его величества. Но то, что ты сейчас пишешь, просто сказка и без того известные людям мифы. Кого волнует энноская мифология про лионджей?
— Не про лионджей, а про одного конкретного лионджу, — подняв красные глаза, огрызнулся Виктор. — И в этом большая разница.
— А где Лика? –оторвавшись от своей писанины, спросил Виктор.
-В коем-то веке вспомнил о дочери, папаша, — вскинув руки, проворчала жена. — Снова шляется где-то с этим соседским мальчуганом. Ночь на дворе, а им хоть что, в такое время детям давно пора быть в постели.
— Это хорошо. Хорошо.
Виктор взглянул в окно на закрытое тучами пасмурное небо.
— Что хорошо? Твоя дочь шляется по ночам не пойми где, а ему хорошо! — накинулась жена.
— Это хорошо, потому что я дописал ее, — заговорщически прошептал Виктор.- Песня готова.
Он встал и, подойдя к открытому окну, медленно стал читать. Строчки полились в воздух. Пасмурное небо неожиданно разошлось, и на нем выступили ослепительно яркие синие звезды. Словно сам Акилин услышал его песнь.
В дверь резко постучали и, не дождавшись ответа, сорвали ее с петель. На пороге стоял лысый человек с ярко-ярко-синими глазами, сжимая в руке аквоморовый кинжал.
Неосознанная тревога гнала главного ляонджу, заставляя действовать. Он посмотрел на Виктора своим самым страшным демоническим взглядом. При виде этого взгляда жена Виктора завизжала диким криком, а волосы на ее макушке встали дыбом. Лицо Виктора, побледнев, исказилось от ужаса, но рот продолжал читать Песнь.
Граф кинулся на Виктора. Синий кинжал, блестя холодным светом, наносил один за другим удары. А Виктор, словно не чувствуя боли, все читал и читал Песнь, пока медленно не осел на пол с застывшей на лице безумной улыбкой.
Синие звезды, заморгав, исчезли, и небо вновь затянулось тучами.
А где-то на краю сознания графа раздался детский плачь.
Главный ляонджа, схватив листы, разорвал их в клочья.
А затем, кинувшись к застывшей от ужаса женщине, заколол ее. И, захлопнув ставни, разжег камин, забросив в него валяющуюся на полу бумагу.
Редактор де Веск собирался домой, когда в его кабинет просочился какой-то лысый старик.
Де Веск поднял глаза и, встретившись с ледяным взглядом главным ляонджей, застыл от ужаса.
Быстрый удар кинжала лишил редактора жизни.
В ту ночь главный ляонджа убил всех, кто хотя бы слышал о «Песне», чтобы стереть даже воспоминание о ней.
Уил очутился во сне на таком до боли знакомом пепелище. Все было, словно в тумане, из синей пыли возник призрачный силуэт, принявший очертания Виктора.