– Тут все и закончится, – спокойно сообщила я Терезе, когда она спустя час не выдержала и зашла ко мне. Перед тем, как я открыла ей дверь, она осторожно постучала. – Обо всем в жизни забываешь только ради того, чтобы все вот так и закончилось.
Тереза присела на полу рядом со мной.
– Перестань! Может, все обойдется, – сказала она, протянув ко мне руки, и я, к своему удивлению, позволила ей себя обнять. – Может, это ничего не значит. – Она снова стала меня утешать. – Кто знает, что наши тела захотят делать в такой ситуации.
– А все потому, что я непригодна к материнству, – вырвалось у меня. Ведь я знала, что мое тело в конце концов поступит по-своему.
– Это неправда, – возразила Тереза. – Это не может быть правдой.
В первый раз в жизни я поделилась с кем-то своими мыслями на этот счет. Разумеется, Тереза уверяла, что это неправда, ведь она сама была в точно таком же положении.
– Если у нас нет веры, у нас нет вообще ничего.
Я снова ее немного возненавидела, несмотря на всю ее доброту.
– Расскажи мне про самый счастливый день в твоей жизни, – попросила Тереза. Она крепко сжала мои руки.
И я рассказала ей, как получила свою первую работу. Как мне позвонили, и я пошла через весь город пешком по маршруту, который потом стал для меня привычным. Это произошло летним днем, воздух был чист и прозрачен, и в этом воздухе носилось обещание длинных вечеров, полных радости. В баре я встретила подружку, и мы сели за столик на улице. Мы долго болтали и ели горькие оливки. В тот день меня переполнял восторг от всего. А сам день был ничем не примечательным. Но мне запомнилось теплое ощущение новых возможностей. Потом я возвращалась домой вдоль канала. Я упивалась своим прекрасным одиночеством. Я думала о том, что больше уже не буду одинокой.
– Здорово! – сказала Тереза. – Просто здорово.
Делать нам было нечего. Я надела чистые трусики, а окровавленные понесла постирать в ручье. Я сжимала в руке холодный пистолет и, отойдя от хижины на приличное расстояние, приставила его к виску. Пистолет был самый настоящий, твердый. Я подумала об имеющихся у меня вариантах. Подумала, что сама во всем виновата. И опустила пистолет.
А когда ребенок шевельнулся, мне от пережитого шока пришлось даже присесть.
– Больше так не делай, – шепнула я ребенку. Я уже привыкла разговаривать с ним, как часто раньше разговаривала сама с собой. А может, я всегда с ним разговаривала.
– Нельзя так со мной поступать, – укоряла я его. – Нельзя!
Марисоль и Лайла принесли еды в рюкзаках и привели еще одну женщину, но она отличалась от нас. У нее на висках запеклась кровь, глаза лилового цвета опухли, и держалась она враждебно, а не испуганно. Меня так поразили ее раны, что я не сразу заметила, что она не беременна. Они увели ее в ванную. Она было запротивилась, но мы, игнорируя возражения, раздели ее и разули. Когда я начала расстегивать пуговицы, она хлопнула меня по руке. Я заметила, какие у нее широкие бедра.
– Ладно, – сказала я, – тогда сама.
– Она белобилетница, – объяснила Марисоль. – Мы встретили ее у дороги.
Марисоль осталась с ней в ванной, пока та мылась.
В большой комнате мы достали из рюкзаков пачки риса и макарон, апельсины и лимоны, которые должны были нам помочь в борьбе с дефицитом витамина С, консервированные томаты, большие плитки темного шоколада, и я поинтересовалась у Лайлы, как они нашли эту женщину.
– Мы долго плутали, явно сбились с дороги, но в конце концов нашли супермаркет и купили там все, что нужно. А на обратном пути заметили что-то на дороге, похожее на кучу тряпья, но эта куча двигалась. Я хотела проехать мимо, но Марисоль остановила машину и пошла посмотреть. Мы не могли оставить ее там.
Я подошла к двери ванной с чистой одеждой и постучала. Марисоль приоткрыла дверь.
– Все хорошо? – спросила я, передавая ей одежду.
– Да, – ответила она. Глаза у нее были влажные и ласковые. Я не слышала, что происходит в ванной. Марисоль отвернулась и закрыла дверь.
Белобилетницу звали Валери. К вечеру она пришла в себя настолько, что смогла выйти из хижины и посидеть с нами. Мы чинно сидели, опасливо глядя на нее. Она сняла с себя медальон, словно предлагая нам всем мир, и положила его перед собой.
– Посмотрите, если хотите, – сказала она. И мы стали передавать его друг другу, и каждая открывала его со щелчком и глядела на белый билет внутри. Его чистая белизна, когда мы дотрагивались до него пальцами, не жалила и не оставляла на коже отметин.
– Если хотите, можете его надеть, – предложила она, и мы по очереди снимали свои медальоны и надевали ее. Когда я надела его на свою шею, он показался мне довольно увесистым.
– Ты беременна? – спросила у нее Лайла.
– Была, – ответила та. – Но сейчас уже нет.
– А ты хочешь опять забеременеть? – поинтересовалась Тереза, подавшись к ней.
– Нет, – ответила Валери, не раздумывая. – Точно нет.
