Кудрявая порозовела от смущенья.
Винька тоже чувствовал себя неловко. Но не от слов Ферапонта, а от того, что встречные с любопытством пялятся на них. Лилипут — зрелище не столь уж частое. Но оставалось одно — шагать как ни в чем не бывало…
Вечером в блиндаже Ферапонт открыл Виньке еще кое-какие “фокусные” секреты.
Оказывается, в сцене были два незаметных люка. Один — там, где Ферапонт исчез из-под одежды. Второй — под столом.
— Но как ты попал в люк из коробки? Ведь видно было, что под столом пусто!
— Зеркальный трюк. Ты видел, что скатерть то падала до пола, то ее поднимали? Ну вот, когда она один раз упала, между ножками опустилось зеркало. Пол-то гладкий, он в зеркале отразился, будто под столом по-прежнему пустота. А я в это время отвлекал всех чечеткой.
— Петр Петрович сказал, что у тебя талант.
— Кто сказал?
— Один мой знакомый, он в библиотеке работает. Мы почти рядом сидели. Я после представления спросил: “Вам понравилось?” А он говорит: “Рудольф Циммеркнабе безусловно талант”. А потом еще: “Но не меньше таланта и у его маленького помощника. У него, — говорит… как это? А! — изумительное чувство ритма…” Это он про твою чечетку.
Конечно, говоря про это, Винька помнил о Глебке: у того тоже было удивительное чувство ритма…
— “Чувство”… — сумрачно сказал Ферапонт. — Что мне толку от этого таланта…
И надолго замолчал.
Чтобы растормошить его, Винька спросил:
— А как Рудольф столько всего ухитряется впихнуть в цилиндр?
— Техника, — вздохнул Ферапонт. — И ловкость рук… Главное, чтобы зрители ничего не заметили. Думаешь, зачем он пускал в зал твою “летучку”? Это отвлекающий прием. Зрители на нее глазеют, а он в это время кое-что готовит…
— Все равно много непонятного…
— А ты думаешь, мне, что ли, все понятно? Думаешь, он мне все свои секреты открывает? Если спрашиваю, он хихикает или ругается. Или говорит: “Я же тебе сколько раз объяснял: кол-дов-ство!” Я иногда верю, что он и правда колдун.
И у Виньки — опять колючки по коже…
Клавдия купила себе и мужу десятидневную путевку на турбазу “Каменные ворота”.
— Говорят, замечательное место! Хочешь — ходи в походы, хочешь — просто загорай у озера…
Беда только, что с детьми в это замечательное место не пускали. Вот Клавдия и начала подъезжать к отцу, чтобы тот на полторы недели остался с внучкой.
— Она же самостоятельная! Надо лишь посмотреть, чтобы вовремя встала, да вовремя легла! Да покормить три раза в день.
— У меня работа! — отбивался Винцент Аркадьевич. — Почему обязательно я? У Зинаиды бабушка есть!
Но бабушка — мать Зинулиного папы и свекровь Клавдии — узнав о таких делах, тут же “заболела”.
А Зинаида вдруг притерлась щекой к рукаву Винцента Аркадьевича, заглянула ему в глаза и прошептала:
— Деда, я не хочу к бабушке. Давай останемся с тобой. Я буду слушаться…
Он, старый дурень, и растаял.
Хотя почему “старый дурень”? Хлопот с внучкой и правда оказалось немного. К концу июня Зинуля будто подросла — сделалась более рассудительной и менее капризной. Может быть, потому, что часто появлялся Вовка Лавочкин?
Он приходил к Винценту Аркадьевичу уже по-свойски. Не мешал, если тот работал. Устраивался перед телескопом или в кресле с какой-нибудь книжкой.
Иногда они беседовали. Вовка рассказывал о своих домашних делах и об играх на пустыре. Там, среди обломков бетона и в подвалах под заброшенными фундаментами мальчишки играли в гангстеров и охотников за привидениями.
Зинуля тоже иногда слушала эти рассказы. И случалось, что пфыкала. Тогда они с Вовкой переругивались. Но не сильно, полушепотом. “Чего фыркаешь-то? Сама боишься в подвал даже нос засунуть…” — “Больно надо. Там этот нос от запахов воротит…” — “Это от тебя воротит. Когда ты маминой помадой намажешься и пахнешь, как магазин “Парфюмерия”… “ — “Чего ты врешь! Когда я мазалась? Это ты всегда перемазанный неизвестно чем! С весны не умывался!”
Звездно-полосатый, исцарапанный и загорелый Вовка поудобнее устраивался в кресле.
“Я каждый день купаюсь. А ты боишься к пруду подойти…” — “Потому что там лягушки. Они, Вовочка, еще противнее, чем ты…” — “Зачем ты так про своих родственниц?” — “Дед, ты слышишь, что он про тебя говорит?” — “По-моему, он про тебя…” — вставлял слово Винцент Аркадьевич. “Но если я лягушка, то ты кто?” — “Старая жаба”, — с удовольствием подсказывал Винцент Аркадьевич. “Я же про вас ничего такого не говорил! — виновато, но не теряя достоинства, возражал Вовка. — Я же про нее! Потому что она все время квакает и сама не понимает…” — “Выйдешь на улицу — получишь”, — обещала Зинуля. — “А последний раз кто получил?..”
— Цыц! — не выдержал однажды Винцент Аркадьевич. — Тихо тут, а то выставлю. Мне надо работать. Вы тормозите мой творческий процесс.
— Дед, а ты расскажи нам еще про Виньку и Кудрявую, — сменила тон Зинуля. Ну, деда… Тогда мы не будем ссориться.
— Я же сказал: мне надо работать.
— Но ты ведь все равно про Виньку пишешь. То есть про себя про маленького. Сперва расскажешь, а потом все это — на бумагу…
— Откуда ты знаешь, про что я пишу?!
— Я догадливая.
— Чересчур…
