Она раздевается и ныряет под покрывало с островами. Я механически забрасываю в мешок всё, что осталось собрать, но на душе безрадостно. Я всё думаю об Уркисе, думаю о Шустрой и понимаю, что нет никакого смысла идти к кораблям. Наверняка уже ходили и уплывали до нас, а толку? Вечная память наваливается на меня чёрным запертым сундуком. Почему бы и впрямь не остаться? Никого не ждать, ни от кого не бегать, а так… Зимой дремать у камина, летом рвать цветочки.
Правда, у цветочков такие челюсти, что они тебя сами порвут! А из камина позавчера вывалилась толстенная крыса. Эйка с ней в два счёта разобралась, но неприятный осадок остался. Всё-таки надо отправляться, а то мысли уж больно мрачные. Не оттого ли, что место дурное?
— У тебя как настроение? — интересуется Эйка, пошуршав покрывалом. — Будем миловаться или пострадаем? Если миловаться, то сними с себя что-нибудь. А если страдать, то ныряй под крылышко, теплее будет.
Я, наконец, ложусь, но сон не идёт, и я молча изучаю сводчатый потолок. Эйка забивается ко мне под бок и тоже молчит, но разглядывает меня, а не роспись.
— Выбор — вот худшее мучение, — выдаёт она, наконец, — но тебе-то что терять? Рано или поздно тут зверьё закончится, и я тебя всё равно съем.
Сомнительно утешение почему-то работает. Я целую её ресницы и засыпаю.
Перед рассветом мы оставляем замок. После вчерашних открытий настроение так себе. Я молчу, Эйка хмурится и зевает через шаг, потому что привыкла спать днём. Мы условились продолжать путь с раннего утра до позднего вечера, пережидая зенит и вторую половину ночи. Яркое солнце опасно для Эйки, а ночь опасна сама по себе. Но сейчас мир кажется ласковым. Травка розовеет, речка журчит, никто не пытается нас съесть, и хмарь постепенно отпускает. Поймав двух белок, Эй начинает щебетать вполне беззаботно. Глядя на неё, я не могу долго предаваться унынию.
Первые дни пути самые спокойные. Мы бредём по знакомому лесу, держась реки. Здесь Эйке хватает тени. С пищей тоже нет затруднений. Местные зверушки знают нрав моей подруги и сами не нападают, но вынуждены выходить к водопою, где и становятся добычей.
Трудности начинаются лишь через неделю, по мере удаления от замка. Как только течение поворачивает к югу, чаща делается непроходимой. По вечерам оттуда наползает удушливый пунцовый туман. С голосами. То ли здесь творилось страшное, то ли оно специально так задумано, но душераздирающие вопли и стенания мешают устраиваться на ночлег. К счастью, Эйке не нужен воздух, чтобы жить, и свет, чтобы видеть, и она благополучно выводит меня из кровавой полосы туда, где можно дотерпеть до утра.
Так и продвигаемся потихоньку, пока Эй не распарывает себе ногу обо что-то, по её утверждению, серебряное. В это время мы огибаем нескончаемую трясину, поневоле отдаляясь от реки. Эйка полетала туда-сюда, но не нашла конца топям, и теперь злобно бранится, сидя на болотном пеньке. Я отдаю ей заранее усыплённого зайца, чтобы помолчала немного, и вытягиваю из тины под ногами длинную палку… Нет — стрелу, с хищным зазубренным наконечником. Наверняка заговорённую, раз она столько лет проторчала как новая.
— Вот видишь! Из всего можно извлечь пользу, — оборачиваюсь я к Эйке.
— Извлекай дальше. Я тут подожду, — шипит она, примеряясь к завтраку.
Ясно, что в грязи я должен один копаться. Я же виноват, что она себе пятку распорола! Волшебники всегда во всём виноваты.
— Босиком ходить не надо, — говорю я, расковыривая мечом ил на краю болота.
Я её давно предупреждал, между прочим! Эй не отвечает, только скалит перепачканные кровью клыки. Да какой с неё спрос?
Вслед за первой стрелой я нахожу почти полный колчан и лук. Даже тетива не истлела! Правда, за рукоять цепляются пальцы хозяина. Ну как, пальцы — кости одни. Я пытаюсь стряхнуть их, но лучник упирается.
— Что вы за народ? — поражаюсь я. — Никак не навоюетесь! Отдай по-хорошему!
— Пожрать ему предложи! — хихикает Эйка. — Он, поди, голодный.
Была охота! Такому ноготь сунь — по локоть руку оттяпает! По локоть — не по локоть, но кисть я ему отрубаю. Пальцы, наконец, разжимаются, и рука по-крабьи отползает в родное болото. Нет, ну а что делать? Оружие-то нужно!
Дальше я тащу и лук, и Эйку, которая сама передвигаться не способна. Поэтому из болот мы выбираемся долго. Мне не по нутру пропитанный гнилью воздух и дурманящие цветы, которые ночами распускаются на трясине ― их рубиновые лепестки слабо светятся в темноте, будто капли крови никак не могут упасть. И всё время сзади кто-то крадётся, противно чавкая.
— Спорим, их так нарочно заколдовали? Чтобы они даже мёртвые сражались, — хихикает Эй, сидя у меня на спине. — Вот и пришлось их в болото заманить, лишь бы отстали.
— Что ты ко мне привязалась с разными ужасами? Сейчас тут брошу, лишь бы отстала!
— Не бросишь, у нас Связь.
Через пару дней таких разговоров Эй подкрепляется зазевавшейся выдрой и всё-таки становится на крыло.
— Тут жди, — велит она мне, — я быстро.
