— Прости, — выговариваю я сквозь гул в голове, — я понимаю, что ты волновалась. Зато теперь мы поплывём быстрее и с охраной.
Ну, или нас потопят с чуть меньшей вероятностью. Эйке это безразлично, и она уходит, не оглянувшись.
— Спасибо, я тоже тебя люблю, — кричу я ей вслед.
Эй холодно выплёвывает:
— Не любишь.
Хорошо, что этого и не требуется. Связь многое упрощает. Без дальнейших разговоров мы сталкиваем плот в бурно цветущую воду. Эй усаживается лицом к югу и застывает.
Скелет рыбьего хвоста с медным кольцом я отдаю взволнованному до дурноты скату, который ожидает нас на дальнем конце протоки. Он там уже не один, их настолько много, что воды не видно. Но к плоту они не приближаются.
— Откуда такая толпа? — дивлюсь я, отмывая меч в проточной воде.
— Я их слегка взбаламутила, — бросает Эйка, не повернув головы, — мне не надо дышать, я могу и на дне найти добычу.
— И… — я не сразу нахожусь с ответом, но невольно отступаю от воды, держа меч наготове. — И что ты натворила?
— Пока ничего. Ты же вернулся! — произносит она ледяным тоном.
Мне вдруг становится смешно.
— Ты чуд… — у меня в самом деле перехватывает дыхание. — Ты чудесная, — договариваю я, наконец, — но ты же не ешь рыбу!
— А это не рыбьего ума дело, — гневно щурится Эйка. — Их беда, это их беда. А если не отвяжутся, будет бедой больше. Вот и всё, что им следует знать. Помогай им, если жизнь недорога, только меня не вмешивай. Я бы с большим удовольствием помогла той костлявой твари!
— Ей уже не помочь, — вздыхаю я, — слушай, там на самом деле такая странная история…
— Так поди и запиши её! — свирепо предлагает Эйка. — Молча. В назидание благодарным потомкам.
Не знаю, как потомки, а скаты выражают горячую благодарность. На Эйку они поглядывают с опаской, но обещание выполняют и плот не трогают. Или боятся тронуть.
После захода солнца у них начинается праздник. В честь избавления от Рыбы. Всю ночь под водой танцуют беззвучные тени, время от времени вспыхивая грозовыми разрядами. На горизонте такими же короткими всполохами зажигаются тучи. Ненастье бродит кругами, но никак не грянет. Потом подводное свечение гаснет, но десять белых теней продолжают следовать за нами. От чего они нас охраняют, я не знаю, но плывём мы спокойно. И не в пример быстрее, чем своим ходом. Перед плотом пускают Прозрачного, и он прокладывает стремнину, по которой нас несёт на юг.
Эйку ничто не радует. Днём и ночью она сидит на одном месте и со мной не общается. Ну и я с ней сижу — а что делать?
— Напрасно ты сердишься, — говорю я на третью ночь, — всё закончилось хорошо, а всё хорошее требует платы.
— Это никогда не кончится, ― отвечает она на пятый день. ― Только мне платить уже нечем, а ты нас обоих погубишь.
Но ведь не прямо сейчас! Сил моих нет. Как можно жить, всё время думая о смерти? Дождь в очередной раз иссякает, только редкие тяжёлые капли хлюпаются в реку и стучат по брёвнам плота. Я ложусь на эти брёвна, смотрю в тяжёлое небо и думаю, дошёл ли Гереф до голубых скал? Хорошо бы ему успеть, пока буря не окутала остров! Эйка ложится рядом, но всё равно не заговаривает со мной. На седьмой день мы прибываем в гавань.
У заброшенной речной пристани мы прощаемся с водными жителями. Точнее, я прощаюсь. Эйка упрямо считает их врагами, но не трогает ради меня. Или ради принципа. Когда мы выбираемся на берег, солнце уже садится.
Я провожаю глазами синие всполохи, которые поднимаются вверх по реке, и отталкиваю шестом плот. Тогда Эйка берёт меня за руку, и мы идём в город. Они немного утомляют, эти безлюдные города. Гавань белоснежна, как раскиданный по скатерти сахар. Или как россыпь льда. Будто ждали лета, а свалилась зима. Ставни забраны, двери заперты. И уже понятно, что кораблей нет — их мачты были бы видны издали. Может, в других краях есть корабли. Это всё равно, что гнаться за солнечным зайчиком.
Но путь требует завершения, и мы доходим до взморья. До необозримо длинной набережной с узорными мраморными перилами и разноцветной мозаикой под ногами. Океан тянет жадные языки к ничейному великолепию и отступает с разочарованным гулом. Буря так и блуждает поодаль. Солнце поджигает волны, и они переливаются чёрным и алым — словно угли в костре.
Эйка усаживается на гладкие, как стекло, перила и говорит мне:
— Не расстраивайся.
— Я не расстраиваюсь.
— И не отчаивайся, ― ветер треплет её нежные локоны, и Эй нетерпеливо убирает их от лица, озираясь по сторонам. ― Целый город на двоих! Где ещё найдёшь такое богатство? Можно позвать твоих друзей, если тут не слишком опасно.
— Каких друзей? — спрашиваю я, вдыхая солёную горечь.
— Каких-нибудь, — рассуждает она, болтая ногами, — тех, что живут в засыпанном городе. Или под городом. Или в голубых скалах.
Ага, друзей у меня пруд пруди.
— Чего ради?
Я заправляю под её платок невесомые прядки и смотрю, как набухает гроза над тёмной водой. Что-то будет. Не мешало бы укрыться под прочной крышей.
— Соберёте команду. Построите корабль, — тормошит меня Эйка, — ну же!
— Завтра подумаем.
