– «Ре-ин-те-гра-ци-я». – Слово придавило словно бетонная плита. – Последним, что я помню перед тем, как литианские вербовщики забрали меня с улицы, была неоновая вывеска благотворительной организации, оказывавшей помощь детям, потерявшим семью после большой зачистки в семнадцатом. Манящий запах бесплатной еды, широкие улыбки литианок в белых костюмах и мигающая табличка, которую я едва могла прочесть по слогам. «Ре-ин-те-гра-ци-я». Тогда я не понимала, что скрывается за этим сложным словом. Как и Анхель. Как и многие из нас.
Ракель вздохнула. Ее затуманившийся взгляд устремился далеко-далеко – в прошлое.
– Сейчас я знаю, что «Ли Тек» с нами делали. Изучали воздействие различных веществ на детей, чья связь с шейдом еще не сформировалась в полном объеме. А тогда… Нас разделили на группы. Держали в капсулах, кормили исключительно через трубки, били током, добавляли в капельницы разноцветные химикаты, от которых все тело болело. Следили за реакциями. Потом заставляли трансформироваться и лечить себя – тех, у кого это получалось. А тех, кто переставал справляться, кто ломался, сбрасывали в утилизатор. Цель была одна – подавить шейда. Навсегда. Подсадить шейдеров на блокиратор с самого раннего детства, чтобы никто из нас не мог справляться с инстинктами без помощи литианской фармы. Лаборантки шептались, что за несколько лет до этого был громкий случай, из-за которого программу временно пришлось свернуть. Никто не хотел повторения, так что в тот раз решено было действовать тоньше и более скрытно.
Где-то среди записей, собранных Дамианом Рохасом для трансляции на «Голосе Абисса», был рассказ о нашем с Кесселем детстве. Хавьер, старший из детей Себастиана, помнил и последние годы в Центре, и бесконечные поездки в больницу, где манны в белых халатах, полные фальшивого участия, вновь и вновь повторяли родителям, осаждавшим клинику, что состояние юных пациентов тяжелое, но они делают все возможное, чтобы…
Никто так и не узнал, что именно они делали. Но из тридцати детей, принудительно получивших дозу экспериментального блокиратора, не выжил ни один. Поднялся ужасный шум, и после массовых протестов литиане вынужденно согласились отодвинуть возраст первой дозы до начала полового созревания. Программу ранних инъекций закрыли. Вернее, сделали вид, что закрыли.
Тогда как на самом деле…
Все продолжалось.
– До нас никому не было дела… – Голос Ракель зазвучал тише, словно горькие воспоминания подавляли ее. – За время, что я провела в центре, была лишь одна фемма-литианка, которая проявляла хотя бы подобие участия. Остальным же… было все равно. Вряд ли кто-то из них вообще воспринимал нас как живых существ. Просто куски плоти… в больших пробирках…
Я стиснула зубы, едва сдерживая ярость шейда, готового прорваться наружу.
– Не знаю, как долго я находилась в капсуле, – поежилась Ракель. – По цифрам выходило около двух лет, по ощущениям – вечность. С какого-то момента мне и некоторым другим детям стали уделять больше внимания, чем остальным. Что-то происходило с нами – что-то странное, противоестественное. С каждым разом открывать глаза становилось все труднее, а опыты проходили болезненнее и мучительнее. Раны не затягивались. Блокиратор и регулярные инъекции что-то сломали во мне, отчего тело начало отторгать мою вторую сущность… и все остальное тоже. Шейд выходил из меня вместе с жизнью. Помню, что вода в капсуле была мутная и вонючая, меня все время рвало, бросало то в жар, то в холод. Соседние камеры пустели одна за другой. А потом… а потом… потом…
Вперед шагнул Анхель.
– Эти шиссовы ублюдки, – глухо прорычал он, – хотели, понимаете ли, все рассчитать. Подготовиться, прежде чем выводить на рынок новую, улучшенную, как они это называли, версию блокиратора. Выяснить, сколько дряни можно вколоть хорошеньким юным феммочкам и умненьким маннам, чтобы потом эти хорошенькие и умные всю жизнь работали на «Ли Тек», боясь потерять рассудок и красоту. Но и такие, как я, агрессивные и дв… неуправляемые, в этом шиссовом месте тоже были в цене. Нас пытались сломить, подавить, обезвредить. Вот только, – криво усмехнулся он, – ничего не вышло. Все умненькие и красивые не доживали до полового созревания, а маленькие злые м… твари выжигали шиссову заразу, сколько бы ее ни вводили, – пока не ломались. В один момент, как и все другие. Но я… – Анхель вздохнул, прерывисто и рвано, и выругался, применив, наверное, все бранные слова, когда-либо существовавшие в Литианском секторе. – Не готов был сдохнуть. И не мог… не мог просто смотреть, как все вокруг умирают один за другим из-за того, что одной корпорации было слишком мало кредитов. И тогда я пообещал, что выберусь, прогрызу путь наверх и вытащу их всех. Не позволю…
Взгляд против воли упал на закрашенные следы когтей. Так вот оно что…
