Этот образ очень подходит для передачи того состояния, в котором находится до настоящего времени любой человек. Разница в том, что в ящике, где он обитает, не одна, а четыре расположенные по вертикали, разные по размеру и форме прорези (четыре функции). А так — все тоже. Живя в ящике и взирая на мир через дырки, у каждого на свой лад искажающие реальность, мы наивно полагаем, что видим мир таким, каков он есть. И очень удивляемся, когда наступаем на стоящие перед носом грабли.
Дзен-буддисты говорят: “Субьект и объект — одно”, т. е. мир таков, каковы мы сами. Действительно, каждый из нас — свой гринвический меридиан — проведенная через себя, условная, но принимаемая за абсолютную линия отсчета. А поскольку таких линий, даже если представить их себе в виде самой грубой схемы — минимум двадцать четыре, то хронический хаос, наблюдаемый в нашем обществе, был и останется нормой существования, а не отклонением.
Всякий наш взгляд на других не верен, хотя и мнится истинным. Бесполезно спрашивать, какой портрет Сократа точен: Платона или Ксенофонта? Какой образ Христа достоверен: Матфея или Иоанна? Все они — химеры, как все увиденное снаружи. Но все наши искривления специфичны, будучи отражением нашей собственной кривизны. Подправляя несколько знаменитый афоризм Протагора “Человек есть мера всех вещей” — хочется сказать:
Единственный способ сблизить как галактики разлетающихся индивидуумов, объективизировав их точки зрения, — это добиться, чтобы каждый из них достиг гармонии. То есть добиться положения, когда у индивидуума заделана язва по Третьей функции, есть добротный результат по Первой, идут процессы по Второй и Третьей функциям. В этом положении функции работают в отпущенную им природой силу, и вертикаль порядка функций делается горизонталью, где все функции Вторые, что составляет существо гармонии и дает человеку новую, совершенную природу — природу 25-ого, безымянного типа.
О главном способе гармонизации личности будет сказано в следующем разделе книги — “Синтаксисе любви”. Пока же детально рассмотрим каждый психотип в отдельности.
1) ВОЛЯ (“царь”)
2) ФИЗИКА (“труженик”)
3) ЭМОЦИЯ (“сухарь”)
4) ЛОГИКА (“школяр”)
“Твардовский был престраннейший поэт,
Не написавший о любви ни слова.
Он мне бурчал: “Уж вам под сорок лет,
А машете своею пипкой снова”, — писал Евтушенко, отмечая, сам того не ведая, едва ли не самую характерную черту занятой в поэзии 3-й Эмоции — отсутствие любовной лирики при очевидном лирическом даре и вообще тяги к выражению страстей и просто сильных чувств. Пафос Твардовский в свое творчество не пускал и не выносил у других. Всякая, излишне чувствительная, порожденная 1-й Эмоцией поэзия была ему не по нутру.
3-ю Эмоцию Твардовского ранило все крикливое, вычурное, безвкусное, даже цвет носок мог серьезно влиять на его отношение к человеку. Виктор Некрасов вспоминал: “Какие-нибудь красные носки или излишне пестрый галстук могли сразу же его настроить против человека. Так же, как и ходкие жаргонные выражения… Вообще пошлость, в любых ее проявлениях, даже самых утонченных, — а это тоже встречается как высшая форма обинтеллигентившегося мещанства, — была ему противопоказана. Я видел, как на глазах терялся у него интерес к человеку, который мог при нем сказать “вы знаете, я часами могу стоять перед “Мадонной” Рафаэля”, или что “прекрасное остается прекрасным даже в руинах, Парфенон, например…”
Между прочим, неприязнь “Твардовского” к позе, патетике, пафосу иногда принимает анекдотичные формы. Например, однажды Мольтке, великий прусский военный стратег и “Твардовский” по психотипу, ехал на поезде вдоль Рейна. Вечерело. Адьютант, глядя в окно, прокукарекал нечто в том духе, что Рейн особенно хорош при заходе солнца. Мольтке в ответ, едва глянув на реку, пробормотал: “Незначительное препятствие”…
Эта, едва ли не оскорбительная для немецкого сердца фраза Мольтке-“Твардовского” из творчества Твардовского же очень понятно выводится и оправдывается:
“Да, есть слова, что жгут как пламя,
Что светят вдаль и вглубь — до дна,
Но их подмена словесами
Измене может быть равна.
Вот почему, земля родная,
Хоть я избытком их томим,
Я, может, скупо применяю
Слова мои к делам твоим.
Сыновней призванный любовью
В слова облечь твои труды,
Я как кощунства — краснословья
Остерегаюсь, как беды.”
