Въ этомъ том соединено большинство этнографическихъ разсказовъ, легендъ и фантазій, построенныхъ на легендахъ, которые входили въ сборники «Сонъ и Явь» (1893), «Психопаты» (1893), «Грезы и Тни» (1895), «Святочная Книжка» (1901) и «Красивыя Сказки» (1908). Всхъ этихъ изданій давно уже нтъ въ продаж. А. В. А. 1911. 12. IV. Fezzano.
Большая срая деревушка высоко взмостилась по желтой гор, - одной изъ самыхъ красивыхъ, по изящнымъ очертаніямъ вершины, на всемъ протяженіи военно-грузинской дороги. Эту гору точно не земля родила, а люди для забавы обтесали въ стройный кіоскъ — легкій и воздушный, даромъ что облака ходятъ по его вершин, и надо сутки убить, чтобы обойти кругомъ его подошву. Въ бокахъ кіоска, высоко надъ деревушкою, чернютъ пещеры, остатки древнихъ каменоломенъ. Изъ сіонскаго камня построены почти вс церкви между Млетами и Владикавказомъ; еще при цариц Тамар, - этой грузинской Семирамид (XI вкъ), — брали здсь камень. Есть на Казбек Стефанъ-Цминда — та самая заоблачная келья, о которой мечталъ Пушкинъ, и у стнъ которой похоронилъ свою Тамару Лермонтовъ. Построилъ ее богатырь-разбойникъ съ Сіонской горы. За восемь верстъ отъ Казбека ломалъ онъ камень и носилъ на плечахъ на заоблачную вышку, нечеловческимъ трудомъ искупая свое кровавое прошлое. Долго это дло длалось; по одному камню въ день едва одолвалъ гршникъ, при всей своей богатырской сил! Наконецъ, стала изъ того камня на Казбек церковь, простились разбойнику его грхи, и онъ умеръ въ мир съ людьми и Богомъ. Такъ разсказываютъ въ аулахъ Сіона и Казбека. Въ настоящее время пещеры каменоломенъ служатъ хлвами для баранты. Въ одну изъ нихъ входитъ тысяча восемьсотъ барановъ; другія мене уемисты.
Я приближался къ Сіону пшій. Время было полуденное. Въ горахъ шла косьба; аулы стояли пустые, точно мертвые. Великанъ-овчарка, единственный стражъ покинутаго жителями селенія, уныло бродила по ввренному ей району; я издали видлъ, какъ она перепрыгивала, по плоскимъ крышамъ саклей, съ улицы на улицу или, врне сказать, съ одного яруса Сіона въ другой. Она почуяла меня по втру, бросилась мн на встрчу, стала на границ своихъ владній и зарычала, щетиня блую шерсть. Пройти, значитъ, нельзя. Горныя овчарки имютъ характеръ серьезный. Еще вопросъ, съ кмъ опасне схватиться — съ мелкимъ ли казбекскимъ медвдемъ, увальнемъ и порядочнымъ трусомъ, или съ грузинскою овчаркой — могучей, быстрой, безстрашной. Въ Коби овчарки, среди благо дня, трепали меня не на животъ, а на смерть; напрасно рубилъ я ихъ своей тяжелой дорожной дубинкой съ желзнымъ топорикомъ, вмсто набалдашника, — проклятыя только больше свирпли; не помогъ и револьверъ… Если бы на мои выстрлы не прибжали пастухи, хозяева овчарокъ, мн не уйти бы живому. А и стрлять то опасно: горцы своими собаками дорожатъ, какъ родными дтьми, и за убитаго пса легко поплатиться, если не жизнью, то увчьемъ.
Въ виду такого опыта, я философически услся на камень, саженяхъ въ пяти отъ овчарки, распаковалъ свой дорожный ранецъ и принялся завтракать, а овчарка не мене философически улеглась на солнечномъ припек, не спуская съ меня внимательныхъ глазъ. Горцы собакъ совсмъ не кормятъ: чмъ кормить? самимъ есть нечего! Тмъ не мене, отъ чужого человка врные зври ни за что не возьмутъ пищи. Отчего? — принципъ ли у нихъ такой собачій или но многократному опыту псовъ — сродичей и знакомцевъ — они боятся отравленія, — кто ихъ знаетъ. Я пробовалъ бросать своему стражу кусочки холоднаго ростбифа, но стражъ только косилъ на нихъ налитыми кровью глазами и рычалъ — и гнвно, и жалобно вмст. Должно быть, въ эти минуты искушенія онъ глубоко меня ненавидлъ.
Подошли сіонцы — косцы съ горы Ахалциха — и освободили меня изъ подъ караула. Овчарка мгновенно превратилась изъ врага въ друга, завертла хвостомъ и съ голоднымъ проворствомъ подобрала разбросанную мною говядину.
Сіонъ — селеніе священное; его чтутъ и мусульмане. Его церковь — какъ бы отдленіе тифлисскаго Сіонскаго собора, этой «Божьей крпости», твердыни христіанства въ Закавказьи. Церковь хевскаго Сіона, говорятъ, построена еще царицей Тамарой. Впрочемъ, здсь всякое зданіе, если ему за сотню лтъ, ложится на совсть этой многотерпливой Тамары. Въ церкви бдно и скромно. Показали мн два-три складня старинной чеканки, древній серебряный крестъ и паникадила, пожертвованныя однимъ изъ второстепенныхъ героевъ послдней турецкой войны, — и все тутъ. Въ древностяхъ я ничего не понимаю, паникадила плохи, а архитектура церкви ничмъ не отличается отъ архитектуры другихъ грузинскихъ церквей: вс он — на одинъ ладъ, вс — кубышками, и красивы бываютъ только тогда, когда он громадны. Лишь весьма большіе размры — какъ у храмовъ Мцхета, напримръ, — придаютъ имъ величіе и внушительность.
При Сіон есть священная роща. Это чудесная чаща дуба, тополя, рябины, акаціи — чаща заповдная и запретная.
— Мы изъ этой рощи даже сучка на палку не беремъ, — объяснялъ мн церковный староста, — Божья роща. А позволь отсюда дрова возить, завтра бы стало голое мсто. У насъ лса нтъ. Въ Капкай [1] за дровами здимъ.
— А охотиться здсь позволяется?
— Какъ же нтъ? Безъ охоты насъ зврь одоллъ бы.
— Чекалки?
