— Жаклин повезло, — пробормотал Бернар. — Песня будет иметь успех, я уже чувствую.
— А если бы вы знали, ребята, как Жаклин придумала все это оформить! — воскликнул Марсель и принялся рассказывать: — Вот представьте: на рояле в темном, невидимом для публики углу лежат нужные ей аксессуары. Первый куплет она поет с пестрым зонтиком и цветком — ей двадцать лет, она юна, она полна радости и легкости.
Потом я передаю ей незаметно два других предмета — зонтик потемнее и большую хозяйственную сумку. Второе четверостишие она поет более утомленно и приземленно, у нее нет уже той легкости и задора, как в двадцать лет. И, наконец, она перед слушателями — с черным зонтом, в черной большой шали, сгорбленная, старая, мудрая. Зонтик все ниже, ниже, она все больше склоняется под тяжестью жизни и к последним двум строчкам зонтик совершенно скрывает ее лицо, свет гаснет, и Жаклин исчезает. И музыка тоже как будто гаснет.
— О-о-о, вот это будет номер! — выдохнул Бернар, и два гитариста всплеснули восторженно руками. — Я думаю, «фаны» сломают не один десяток стульев после этой песни! А кто же автор, тебе известно, Марсель?
— Нет, — качнул головой пианист. — Знаю только, что прислали песню из горной деревушки, где родился этот парень — Жюльен, приятель Жаклин… Он и раньше говорил, что знает одного молодого поэта в глуши — автора многих песен. А музыка… музыка моя, — смущенно прибавил он. — Кстати, Жан, ты наврал в мелодии. Не «ля», а «си»… — Он взял «си» на клавиатуре, ударил несколько раз. — Слышишь? Ну-ка, повтори.
Жан недовольно проворчал что-то, но послушно повторил музыкальную фразу. Марсель кивнул:
— Теперь верно. Давайте повторим все вместе песню… Ну-ка: «В двадцать лет мы легко забываем печали…»
— Погоди минутку, — прервал Бернар. — Что же здесь все-таки происходит? Жаклин сама назначила на утро репетицию, а теперь оказывается, она и не ночевала дома. Старая мадам Мерак совершенно растеряна, ничего не может толком объяснить, а мы с самого Сен-Мало не видели Жаклин. Ты-то, надеюсь, можешь нам сказать?
Марсель пожал худенькими плечами:
— Я и сам ничего толком не знаю. Знаю только, что Жаклин, как всегда, занимается каким-то благотворительным или вроде этого делом. Она ночью звонила матери, предупреждала, что задержится, чтобы мать не беспокоилась. Знаю, что у нее здесь спасалась какая-то девочка, которую потом старая мадам Мерак тоже ночью отдавала родителям. Что родители залили счастливыми слезами весь холл… Словом, если вы, ребята, ждете от меня вразумительного и связного рассказа, то сильно разочаруетесь. Я ничего не могу рассказать.
— Гм… На ловца и зверь бежит, — констатировал Бертран. — Жаклин просто везет на всякие такие истории. И всюду она впутывается. А мы — терпи и жди! — Он недовольно засопел в свою бороду.
— Давайте-ка лучше не рассуждать, а играть, — предложил Марсель. — Жан, Паскаль, проиграйте-ка свои партии соло.
И снова задвигались, отбрасывая на стены светлые зайчики, гитары, зазвенели золотые тарелки ударника, весь старый дом наполнился красивой музыкой и стал похож на музыкальную шкатулку. Иногда Марсель переставал аккомпанировать, раздраженно стучал кулаком по пюпитру, кричал:
— Врешь, Жан! Врешь, Паскаль! О, тупицы! Деревянные уши! Вы что, не слышите сами свое вранье?
И они повторяли еще и еще то одну, то другую музыкальную фразу, неудавшийся пассаж, придумывали вариации основной мелодии, более разнообразный аккомпанемент, работали в поте лица так, что Бернар, наконец, взмолился:
— Перекур, ребята. Марсель, нельзя же так, я весь взмок…
Но Марсель был беспощаден:
— Пройдем еще раз всю песню, потом отдохнем.
— Послушайте, ребята, а где же старая мадам Мерак? — спохватился Жан. — Обычно в этот час она приносила нам кое-что пожевать.
— Она лежит у себя, не надо ее беспокоить, — отозвался Марсель. — Хоть она и сказала, что дочь предупредила ее, но, видно, старушке очень не по себе. Да и бессонная ночь дала себя знать.
