Я провожал Кэролайн в школу по утрам, хотя больше не жил дома. Иногда я сидел в парке напротив школы и смотрел на окна ее класса, пытаясь разглядеть знакомую макушку. Каждый день я встречал Кэролайн после уроков и отвозил домой, а позже вечером приезжал на машине и наблюдал за домом с противоположной стороны улицы. Иногда я возвращался и оставался с ними на несколько дней, на неделю, но я понимал, что не могу
Мы с Кэролайн одни на бобслейной трассе. Она не притормаживает, и я изо всех сил стараюсь догнать ее. На самом деле, случись что, я ничем не смогу помочь. Мы на разных санках. Но если она перевернется, если вылетит с трассы на вираже, я должен быть рядом, чтобы последовать за ней.
Кэролайн оглядывается, когда мы выносимся из рощицы осиновых деревьев с мерцающими на фоне черного неба листьями. Я кричу ей притормозить, хотя знаю, что мои слова теряются в шуме ветра.
Незадолго до того, как мне все стало предельно ясно, я пошел с Кей на преподавательскую вечеринку. Я всегда недолюбливал ее коллег по школе. А коллег по колледжу просто на дух не переносил.
Тем вечером какой-то придурок в уставной форме – то есть твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях – спросил меня, чем я занимаюсь, и я ответил: «Энтропией».
– Интересно, – сказал придурок, поправляя старушечьи очки. – Я преподаю физику. Возможно, у нас есть общие интересы.
– Вряд ли. – Я уже успел выпить несколько двойных виски, но не чувствовал ни малейшего опьянения. – Меня занимает только полночный час, когда энтропия бодрствует.
К нашему разговору без приглашения присоединился второй придурок, в котором я смутно опознал заведующего кафедрой, где работала Кей.
– Какая интересная фраза! – Его акцент наводил на мысль о бруклинце, много лет прожившем в Лондоне. – Ваша?
– Нет, – сказал я, радуясь возможности уличить собеседников в невежестве. – Шекспира. – Эту фразу я услышал в какой-то шекспировской пьесе, на которую ходил еще в колледже, и она врезалась мне в память. Я был уверен, что это Шекспир.
– О, сомневаюсь, – с вежливым смехом сказал придурок номер два.
– Да сомневайтесь на здоровье, – выпалил я, внезапно разозлившись. – Если вы не знаете классику – ничем не могу вам помочь.
Физик снова поправил очки. Его голос звучал мягко, но я явственно различил в нем нотки превосходства.
– Фраза хороша, но едва ли принадлежит Шекспиру. В шестнадцатом веке понятия «энтропия» еще не существовало.
– Может, там было другое слово? – спросил придурок с кафедры английской литературы.
– Или другой драматург? – добавил физик.
– Это Шекспир, – сказал я, пытаясь придумать какое-нибудь по-настоящему остроумное – на университетском уровне – убийственное замечание напоследок. Я удовольствовался тем, что швырнул на пол свой стакан с виски и стремительно вышел прочь.
Около четырех месяцев я провел за чтением шекспировских пьес. Я начал с «Гамлета» и «Макбета» (которых проходил по литературе в колледже и видел в театре), а потом стал читать все остальные. Я обнаружил нечто интересное. Почти во всех так называемых комедиях содержались трагические эпизоды, а в самых страшных трагедиях – эпизоды явно комические, пускай сколь угодно короткие.
Наконец я нашел. Строчка была из «Короля Генриха IV», часть 1, акт II, сцена 4. Только она гласила: «Зачем же тяжесть лет бодрствует в полночный час?»
«Ну и черт с ним», – решил я, постаравшись настроиться на философский лад.
Мы почти на середине трассы, а Кэролайн даже не думает тормозить.
Мы взлетаем высоко на стенку желоба на поворотах, с грохотом скатываемся вниз на выходе из них, потом взлетаем еще выше на более крутых виражах. Все равно что катиться на тобогане по бетону.
Наша скорость возрастает по мере спуска. Я с ужасом думаю о последнем участке трассы.
Оранжевая Папка появилась в Индианаполисе, когда я искал, куда положить дело Джонсонов и несколько других дел, которые тогда вел. Какая-то временная секретарша – кажется, Гвен – заказала в контору дурацкие оранжевые папки, и я вытащил одну такую из мусорной корзины и положил себе в стол.
Теперь она очень толстая.
Две недели назад – еще до того, как я уехал из Орегона, чтобы попробовать начать все сначала в Колорадо, – два автомобиля ехали навстречу друг другу по узкой дороге вдоль побережья. Сгущается туман. Разделительная разметка отсутствует. Водитель «БМВ» 1988 года, следующего в южном направлении, решает опустить окно и высунуть голову наружу, чтобы лучше видеть дорогу, а водитель «ауди» 1987 года, следующего в северном направлении, решает сделать то же самое…
На прошлой неделе Том занес мне дело дантиста по имени доктор Болт, который в обеденный перерыв поехал прокатиться с любовницей на своем новеньком «ягуаре» с откидным верхом и кожаным салоном…
Черт.
