Первые шесть месяцев во Вьетнаме были вообще за рамками всего, что я повидал за свое недолгое пребывание на этой планете. Даже теперь, когда за моими плечами остались более сорока лет жизни, – жара, ужас и страшная усталость от войны в джунглях стоят в моей памяти отдельно от всего остального.
Отдельно от всего, кроме того, что произошло в Бангкоке.
В общем, сорок восемь часов подряд мы только и делали, что пьянствовали и ходили по шлюхам в районе красных фонарей. Мы с Треем заняли отдельные комнаты для того, чтобы приводить к себе девочек, что мы и делали. В то время вечер сексуальных услуг стоил дешевле, чем упаковка холодного пива в гарнизонной лавке на авиабазе… а она стоила недорого. За одну футболку или пару джинсов, подаренных нашим малышкам, мы получали
Не забывайте, все это было в семидесятых. О СПИДе тогда никто и не слышал. Понятно, вояки дали нам с собой резинки и показали с полдюжины фильмов про венерические болезни, но самым страшным, что нам угрожало тогда, была Сайгонская Роза, особо ядреная разновидность сифилиса, занесенная в страну джи-ай. При всем том наши девчонки были такими юными, и невинными с виду, и глупыми, как я теперь понимаю, что даже не просили нас надевать резинки. Может, забеременеть от фаранга считалось у них удачей, а может, они думали, что это чудесным образом поможет им оказаться в Штатах. Не знаю. Не спрашивал.
Однако на четвертый день нашего семидневного отпуска даже дешевый тайский секс и еще более дешевая марихуана слегка приелись. Я продолжал только потому, что продолжал Трей; следовать его примеру еще в джунглях стало для меня формой выживания.
Но Трей искал кое-что еще. И я с ним.
– Я тут набрел на кое-что по-настоящему клевое, – сказал он мне, когда наш четвертый день в Бангкоке клонился к вечеру. – Очень клевое.
Я кивнул. Танг, моя маленькая маи чао, дулась, потому что ей хотелось пойти поужинать, но я проигнорировал ее и спустился в бар, когда Трей мне позвонил.
– Это стоит денег, – сказал Трей. – Сколько у тебя есть?
Я пошарил в бумажнике. Мы с Танг жгли в комнате какие-то тайские палочки, от которых теперь у меня все плыло и мелькало перед глазами.
– Пара сотен батов, – сказал я.
Трей покачал головой.
– Тут нужны доллары, – сказал он. – Сотни четыре, может, пять.
Я выпучил глаза. За весь наш отпуск мы и десятой доли этого не потратили. В Бангкоке тогда дороже пары баксов вообще ничего не стоило.
– Это особенная вещь, – сказал он. – По-настоящему особенная. Разве ты не говорил мне, что везешь с собой три сотни баксов, которые прислал тебе дядька?
Я тупо кивнул. Деньги лежали в кроссовке, на самом дне моей укладки наверху.
– Я хотел купить ма что-нибудь в подарок, – сказал я. – Шелк, или кимоно, или еще что-нибудь… – продолжал я нерешительно.
Трей улыбнулся.
– Это придется тебе больше по вкусу, чем кимоно твоей ма. Неси деньги. Быстрей.
И я помчался. Когда я вернулся вниз, там уже был молодой таец, он ждал у дверей вместе с Треем.
– Джонни, – сказал Трей, – это Маладунг. Маладунг, это Джонни Меррик. Во взводе мы зовем его Прик.
Маладунг ухмыльнулся мне.
Не успел я раскрыть рот, чтобы объяснить, что рация ПиЭрКа-25 называлась у нас Прик-25 и что я целых полтора месяца таскал ее на себе, прежде чем нашли ЭрТэО покрупнее, как Маладунг кивнул нам и повел за собой в ночь. К реке нас доставил трехколесный тук-тук. Вообще-то, широкая река, которая текла аж из самих Гималаев, пересекая сердце старого Бангкока, называлась Чао-Прая, однако я никогда не слышал, чтобы местные называли ее иначе, чем Менам – то есть просто «река».
Мы вышли наружу и оказались на темном пирсе; Маладунг тявкнул что-то мужчине, который стоял в длинной узкой лодке, казавшейся тенью. Тот ответил, и Трей сказал:
– Дай мне сто батов, Джонни.
Я пошарил в бумажнике, стараясь не перепутать разноцветные фантики батов с долларами. Если бы не случайный луч от проходившей мимо баржи, я бы вряд ли отыскал нужную купюру. Я передал деньги Трею, который отдал их Маладунгу, а тот – темному силуэту в лодке.
– Садитесь, быстро, – сказал Маладунг, и мы спустились в лодку.
Мы с Треем заняли узкую банку у кормы. Маладунг сел между нами и водителем, чье лицо угадывалось во тьме лишь по огоньку сигареты. Маладунг рявкнул что-то по-тайски, за нашими спинами взревел огромный мотор, и лодка выскочила на середину реки и замолотила кормой по волнам, поднятым недавней баржей.
Теперь я знаю, что эти лодки зовутся длиннохвостыми такси и на реке их сотни. Свое название они получили от укрепленного сзади длинного шеста, на который надет полноразмерный автомобильный двигатель. Я заметил, что лодка, в которую мы в ту ночь сели с Треем, имела так хорошо сбалансированный шест, что водитель мог вынимать пропеллер из воды одной рукой, причем тяжелый мотор казался легче перышка.
