– Думаю, тогда получается, что древние греки и разные религиозные чудики были правы, разграничивая одно от другого. Мозг можно назвать… ну, скажем, таким электрохимическим генератором и одновременно интерферометром. А вот разум… разум тогда не просто комок серого вещества, а нечто гораздо более прекрасное.
Бремен мыслил теперь математическими преобразованиями, синусоидами, танцующими под волшебную музыку Шрёдингера.
– Так, значит, существует душа, способная пережить смерть? – Гейл говорила немного вызывающе и ворчливо, как всегда, когда речь заходила о религии.
– Да нет, черт возьми. – Бремена немного раздражало, что приходится снова думать вслух и подбирать слова. – Если Голдман был прав, если личность – сложная волновая система, вроде серии низкоэнергетических голограмм, интерпретирующих реальность, тогда пережить смерть мозга она, конечно, не может. Тогда уничтожаются и сам образ, и генератор, создающий голограмму.
– А как же мы? – почти беззвучно прошептала Гейл.
Джерри наклонился и взял жену за руку, которая оказалась очень холодной.
– Разве ты не понимаешь, почему я так заинтересовался этими исследованиями? Мне казалось, они могут объяснить наши… ммм… наши способности.
Гейл пересела поближе к нему в широкое деревянное кресло, и Бремен обнял ее, ощутив рукой прохладную кожу нежного предплечья. Неожиданно небо прочертил метеорит, оставив после себя мимолетный светящийся след на сетчатке глаза.
– И что? – прошептала Гейл.
– Все просто. Если представить человеческую мысль как серию стоячих волн, которые пересекаются между собой и создают интерферограмму, а эту интерферограмму в свою очередь можно записать и размножить при помощи голографических аналогов, – тогда все сходится.
– Хм…
– Сходится-сходится. Получается, по какой-то причине наш разум резонирует не только с теми волнами, что исходят от нас, но и с теми, которые исходят от других.
– Да, – жена возбужденно схватила его за руку, – помнишь, мы делились впечатлениями о наших способностях, когда впервые встретились? Мы оба решили, что невозможно объяснить мысленное прикосновение тому, кто ни разу его не испытывал. Это как описывать цвета слепому…
Она осеклась и огляделась по сторонам.
– Итак, – продолжил Бремен. – Робби. Когда я установил контакт, то подключился к замкнутой системе. У бедного парня почти не было информации, с помощью которой он мог бы сконструировать модель реального мира. А та информация, что была, – это в основном болезненные ощущения. Так что он шестнадцать лет строил собственную вселенную. Я совершил ошибку: недооценил – черт, да вообще даже не подумал, – какой силой мальчишка может в этой вселенной обладать. Он затянул меня внутрь, Гейл. А вместе со мной и тебя.
Поднялся легкий ветерок, зашелестели листья в саду – печально и как-то по-осеннему.
– Хорошо, – промолвила наконец Гейл, – допустим, тогда понятно, как ты сюда попал. А я? Джерри, я что – плод твоего воображения?
Бремен чувствовал, как она дрожит, как ей холодно. Он взял жену за руку и принялся растирать ладонь, согревая ее.
– Ты что, Гейл, подумай. Ты была для меня не просто воспоминанием. Мы ведь с тобой шесть лет были единым целым. Поэтому когда ты… поэтому я и спятил маленько, два года пытаясь полностью закрыть свой разум. Ты была в моем сознании. Но собственное эго, или что там еще, позволяет нам оставаться в здравом уме и не сливаться с нейрошумом других людей… короче, эта штука внушала мне, что ты только
Они замолчали. Первой нарушила тишину Гейл:
– Но как это все может быть настолько реальным?
Бремен поерзал в кресле и нечаянно смахнул с подлокотника бумажную тарелку. Джернисавьен от неожиданности подпрыгнула и укоризненно посмотрела на них. Гейл погладила ее обутой в сандалию ногой. Джерри сдавил банку из-под пива, сминая алюминиевые бока.
– Помнишь Чака Гилпена? Ну того, который притащил меня на вечеринку в Дрексел-Хилл? Когда я в последний раз о нем слышал, он работал в лаборатории Лоренса Беркли, в группе фундаментальной физики.
– И что?
– А то, что в последние годы они искали мельчайшие частицы, пытались выяснить, что же на самом деле представляет собой реальность. А когда добрались наконец до этой самой реальности, знаешь, что они обнаружили на базовом, самом глубоком уровне? – Бремен допил остатки пива из смятой банки. – Серию уравнений, которые показывают совокупности стоячих волн. Очень похоже на те закорючки, что присылал мне Голдман.
Гейл сделала глубокий вдох. Снова поднялся ветер, и шелест листвы почти заглушил ее вопрос:
– А где Робби? Когда мы увидим
– Не знаю. – Бремен нахмурился, сам того не замечая. – Он, похоже, позволил нам самим формировать реальность. Не спрашивай почему. Возможно, ему нравится эта новая вселенная. А может, он просто ничего не может с этим поделать.
