Я огня не видел, но отчетливо услышал чихание мотора, когда в нашем окопе стихли последние радостные возгласы. Очевидно, аэроплан находился слишком высоко, чтобы успеть вернуться на землю прежде, чем огонь доберется до пилота, – или просто здесь, на нашей тысяче квадратных миль изрытой воронками земли вдоль линии фронта, не было ни одного пригодного места для посадки. Вместо того чтобы снижаться, аэроплан немного набрал высоту и сделал несколько неуклюжих виражей с сильным креном, словно летчик лихорадочно пытался сбить пламя. Попытка не удалась: немного погодя уже даже я различал огненные языки и длинную струю дыма за чихающим темным крестиком в небе.
Люди в окопе горестно закричали, застонали, но я не сразу понял почему. Только через несколько секунд я увидел то, что уже увидели они: пилот выпрыгнул из аэроплана, находившегося под самыми облаками. Даже такой несведущий в военном летном деле человек, как я, знает, что пилоты, в отличие от аэростатчиков, не берут с собой парашюты, – но объясняется ли такая воздержанность нехваткой места в летательном аппарате или неким воздушным кодексом чести, мне неведомо. Но даже зная, что стремительно падающий вниз человек обречен на гибель из-за отсутствия у него нескольких паршивых ярдов шелка, каждый из нас до последнего момента надеялся: а вдруг этот малый исключение и сейчас над ним распахнется белый купол, который плавно опустит воина в объятия боевых товарищей?
Этого не произошло. Пилот упал на «ничейную» полосу в нескольких сотнях ярдах к западу от нашей позиции. С такого близкого расстояния мы видели, как он молотил руками и ногами в падении, словно ища опору в воздухе, и даже я при всей своей близорукости различал белый шарф, трепыхавшийся за ним, точно хвост диковинного воздушного змея. Когда тело ударилось о землю, в траншее наступила долгая тишина. Я вскинул взгляд, ожидая увидеть горящий аэроплан, столь же стремительно падающий вниз следом за своим пилотом, но крылатая машина – теперь целиком объятая пламенем, как колесница Аполлона, – продолжала лететь по прямой. Потом она вошла в облака, обратившись призрачным светящимся пятном на белом облачном пологе, а потом исчезла полностью и больше уже не появилась.
Мгновением позже заговорили немецкие пулеметы, словно по свистку учителя, возвестившему о конце нашей маленькой перемены. А еще через секунду возобновился артиллерийский огонь.
Уже начало второго. Мы идем в атаку в три ноль-ноль.
Я не засыпал. Я даже не закрывал глаза.
Но в один момент я находился здесь, в слякотном окопе под пулями и снарядами, а в следующий вдруг оказался
Она по-прежнему держала меня. Мое тело по-прежнему отзывалось на прикосновение.
Я грубо отвел ее руку от своего паха, откинул одеяла и сел спиной к ней, на прохладном сквозняке.
Я не увидел, а почувствовал, что она придвинулась ко мне, почувствовал, как перина слегка просела, когда она приподнялась на локте за мной.
– Ты не желаешь меня? – тишайшим шепотом спросила она.
Я выдавил ироничную улыбку. Моя чистая, аккуратно сложенная одежда по-прежнему лежала на ампирном кресле у кровати, но я не видел очертаний портсигара в кармане кителя. Сигарета сейчас пришлась бы очень кстати.
– Все мужчины должны желать тебя, – проговорил я хриплым, резким голосом, далеким от шепота.
– Меня не интересуют все мужчины. – (Я чувствовал ее теплое дыхание на своей голой спине.) – Меня интересуешь только ты.
Эти слова должны были бы повергнуть меня в содрогание, но вместо этого привели в еще сильнейшее возбуждение. Я безумно желал ее… как доселе не желал ни одной женщины и вообще ничего на свете. Я хранил молчание.
Она положила руку мне на спину. Я чувствовал теплые очертания ее ладони и каждого тонкого пальца. Ветер за окнами шумел, словно перед грозой.
– Хотя бы ляг рядом со мной, – прошептала она, приподнимаясь и касаясь губами моей шеи. – Ляг рядом и согрей меня.
Я криво усмехнулся:
– Согреть тебя, чтобы самому остыть навеки? Или ты согреешь меня, укрыв земляным одеялом?
Она отстранилась:
– Ты несправедлив ко мне.
Тогда я повернулся к ней, хотя ясно понимал, что этот единственный взгляд может решить мою судьбу… как взгляд Орфея решил судьбу Эвридики.
Ни один из нас не исчез. Она была восхитительно прекрасна в свете свечей. Роскошные каштановые волосы свободно падали на спину, сорочка сползла с изящного молочно-белого плеча, левая грудь, озаренная трепетным светным пламенем, четко вырисовывалась под тонкой тканью. У меня перехватило дыхание, но я все же сумел прохрипеть:
– Как можно быть несправедливым к аллегории?
Она улыбнулась:
– Ты считаешь меня аллегорией? – и дотронулась правой рукой до моей щеки.
– Я считаю тебя соблазнительницей, – сдавленным голосом проговорил я.
В ее тихом милом смехе не слышалось ни тени насмешки.
