Она не ждет. Я слышу шорох длинного платья-сорочки, и она становится рядом со мной у балконной ограды. Звездный свет очерчивает нежную скулу и мягко отблескивает в спутанных волосах. Ее глаза влажно сияют. Она накрывает мою руку своей, и я чувствую одновременно тепло ее ладони и прохладу мрамора.
– Это нечестно, – говорю я наконец.
– Ты о чем, любимый?
Я не смотрю на нее:
– Нечестно склонять мужчин к любовному акту, чтобы отнять у них жизнь.
Мне кажется, я почти слышу насмешку в молчании Прекрасной Дамы, но, когда я наконец поворачиваюсь к ней, на ее потупленном лице нет ни тени насмешки. Я чувствую, как дрожат ее пальцы на моей руке.
– Разве можно отнять – давая? – спрашивает она.
Я убираю руку и перевожу взгляд на темный лес.
– Софистика, – бормочу я.
– Чего еще можно ожидать от… аллегории? – Она говорит шепотом, и далекий раскат грома почти заглушает слова.
Я резко поворачиваюсь к ней и хватаю за горло. Шея у нее такая тонкая, что умещается в одной моей руке. Я слегка надавливаю, и у нее пресекается дыхание. Прямо под кожной перепонкой между моими напряженными большим и указательным пальцами находятся хрупкие хрящи гортани. Ее глаза расширяются в нескольких дюймах от моих глаз.
– Хочешь познать вкус смерти? – шепчу я ей в лицо.
Прекрасная Дама не сопротивляется, хотя я своей крепкой хваткой перекрываю ей дыхание и кровоток. Ее руки опущены вдоль тела. Если она попробует поднять руку, чтобы оцарапать или ударить меня, я наверняка сверну ей шею, как цыпленку. Она не сводит с меня пристального взгляда.
– Разве Смерть может умереть? – шепчу я в маленькое ухо, потом отстраняюсь и смотрю ей в лицо.
Залитое звездным светом и обескровленное, оно кажется фарфорово-белым. Темные глаза отвечают на мой вопрос вопросительным взглядом.
– Черт! – Обругав себя, я отпускаю ее.
Она не подносит к горлу маленькие руки, но я слышу ее затрудненное дыхание и вижу красные пятна, оставленные там моими пальцами. Ветер стихает так же неожиданно, как поднялся.
– Черт, – повторяю я и целую Прекрасную Даму.
Ее влажные губы раскрываются под моими, и мы словно сдаемся на милость друг друга. Такое же блаженное ощущение, наверное, испытываешь в секунды свободного падения с высоты до сокрушительной встречи с землей. Она наконец поднимает руку и медленно, неуверенно подносит трепещущие пальцы к моей шее сзади. Она тесно прижимается ко мне, и я чувствую ее бедра и мягкий живот под двумя слоями тонкого шелка, разделяющими нас.
Наш поцелуй заканчивается, когда у меня начинает кружиться голова. Прекрасная Дама откидывает голову назад, словно пытаясь отдышаться или справиться с головокружением. Не дав ей на это времени, я подхватываю ее на руки – отороченная кружевом сорочка соскальзывает с левой груди, обнажая нежно-розовый сосок, – и несу с балкона в комнату.
Химические снаряды издают в полете не такой звук, как фугасные, а что-то вроде покашливания – примерно с таким звуком туповатый лавочник прочищает горло, желая обратить на себя внимание.
– Газы! – орет сержант, и мы торопливо вытаскиваем из вещмешков противогазные маски.
Я натягиваю свой и неловко вожусь с неудобными ремешками. Это очень несовершенная, громоздкая конструкция, состряпанная из армейской парусины, толстых слюдяных окуляров и цилиндрической коробки с тиосульфатом натрия. Она сидит на голове неплотно, и я лихорадочно затягиваю ремешки, чтобы щелей не оставалось. Когда-нибудь обязательно изобретут нормальную противогазную маску, но сейчас моя жизнь зависит от этой уродливой штуковины.
Мы с сержантом тревожно оглядываемся вокруг: бесцветный газ или нет? Последнее время немцы пускали в ход огромные количества слезоточивого газа, но он раздражающего действия, а не смертельного, и его белые облака хорошо видны, пока не рассеиваются. В последний год стали гораздо чаще использовать смертельные газы, хлорин и фосген. В госпитале я видел результаты немецких военных экспериментов с соединениями этилена и хлористой серы – так называемым горчичным газом, или ипритом. Несколько недель назад боши, раньше выпускавшие газы из баллонов, стали начинять ими снаряды.
Люди при газовой атаке со стороны выглядят довольно комично, – по крайней мере, такое можно сказать о нас шестерых, все еще остающихся в живых здесь, во вражеском передовом окопе. Мы с сержантом озираемся по сторонам, похожие на двух испуганных лягушек. Остальные четверо побросали винтовки и судорожно роются в своих вещмешках в поисках противогазов. Чтобы захватить траншею сейчас, немцам нужно просто зайти в нее прогулочным шагом – и все дела.
Видимого газа я нигде вокруг не наблюдаю. Значит, фосген. Почти наверняка фосген.
