Сама она была далеко не роскошной. Местные расчистили один из каменных хлевов, воздвигнутых архонтскими роботами, застеклили окна, превратили сеновал в балкончик хора (увидев его, я ощутил волнение в чреслах – тогда-то и принялся высматривать в толпе Ларли), поставили каменные скамьи, вытесали из камня и написали на холсте грубые изображения гностических святых, расположив их вдоль стен и за алтарной преградой. Иконы и картины были неумелые, но я узнал святого Валентина, святую Софию, святого Фому, святого Эмерсона, святого Блейка, святого Гессе, святого Карпократа с его женой Александрой, чуть нависающей над ним сзади, святого Менандра, святого Василида и Симона Волхва. Этого пророка гностической церкви всегда изображают летящим. В росписи на северной стене Симон Волхв, казалось, так же изумлялся своему полету, как и грубо намалеванные крестьяне под ним.
Сам (или Сама) Абраксас, разумеется, занимал центральное место за алтарем, примерно там, где давным-давно, в краткую христианскую эру, располагалось бы огромное Распятие. Большая статуя держала традиционные плеть и щит – символы двуединой противоположности нападения и защиты. Как всегда, у нее были петушья голова, человеческое тело и ноги – толстые свернувшиеся змеи. Фоном для статуи служил черный круглый камень, который украшали звезды с различным числом лучей, а также восемь концентрических кругов огдоады – прохождения семи планет.
Двое совершенных (мужчина и женщина, согласно абраксианскому требованию слияния противоположностей: он во всем белом с черным воротничком, она во всем черном с белым воротничком) исполнили вступительные ритуалы, с провинциальным пылом восполняя недостаток подготовки избытком рвения.
Затем совершенный прочел проповедь. Это было третье из «Семи наставлений мертвым» святого Юнга, и я мог бы повторить его на память с куда большим чувством, чем одетый в белое совершенный, даже будь он сегодня в ударе. По сравнению с тем, чтобы заучить и произнести даже одну шекспировскую строку, риторика Юнга – детская игрушка.
