– Почему ты спрашиваешь меня? – проговорил голый драгоман и пожал плечами.
Тогда-то на севере и показались три приближающихся демиурга.
В первые минуты на столовой возвышенности мы уже видели здешнюю жизнь: огромных белых птиц вдалеке, маленькие стада четвероногих животных в море зеленой травы вокруг (когда-то на Земле были такие антилопы и олени), большие серые тени в далеких лесах – слоны? носороги? динозавры? жирафы? Это могли быть любые вымершие крупные животные Земли.
Мы не взяли с собой биноклей, и, чтобы рассмотреть подробней, нам потребовалось бы вернуться на «Музу» и прибегнуть к ее оптике, а теперь, когда приближались демиурги, об этом не было и речи.
Мы и на миг не усомнились, что эти трое принадлежат к расе Творцов, хотя в наших евангелиях и на церковных витражах не было изображений нашего демиурга или его собратьев.
Они были шестьсот-семьсот футов высотой – так что хотя их ноги ступали по траве внизу, головы были выше столовой горы, вздымавшейся футов на триста-четыреста. При всем своем росте они не казались массивными, поскольку на две трети состояли из трех длинных, многосуставных ног, отливавших металлической краснотой и опоясанных черными и синими полосами. Ноги сходились к почти искусственному на вид плоскому треугольному торсу, утыканному металлическими бляхами. Огромные табуреты на трех живых ногах, – так позже описывал их Тули.
Однако вниманием нашим завладели последние футов сто демиургов – те, что над ногами и плоским треугольным торсом.
Вообразите встающего над этим металлическим торсом наутилуса высотой в двадцать этажей, не что-то похожее на раковину наутилуса, а саму разделенную на камеры витую раковину – три раковины в данном случае, все с характерными тигровыми полосами, и в нижнем устье каждой из них – самого живого демиурга.
В центре каждой раковины был круглый пупок, а впереди него, над массивным устьем, располагался исполинский капюшон цвета запекшейся крови. Под капюшоном по обеим сторонам сидели огромные, идеально круглые желтые глаза. Каждый черный зрачок в центре каждого глаза был так велик, что мог бы меня поглотить.
Слово «поглотить» и впрямь пришло нам ум, когда три демиурга подошли ближе и нависли над нами. Исполинские устья раковин являли собой массу щупалец, пятнистых оранжево-красных языков, рогатых воронок и сжимающихся отверстий, которые могли быть множественными ртами. У каждого огромного желтого глаза было свое длинное жирное щупальце с красновато-желтым узлом на глазном конце, похожим на исполинский воспаленный ячмень.
То были наши Творцы. Или по крайней мере один из них был двенадцать-двадцать миллиардов лет назад. Мне подумалось, что для Творцов они уж слишком органически тварны, несмотря на всю красоту их спиральных раковин.
Мы все попятились к шлюзам и люкам «Музы», но никто не сбежал внутрь, хотя, думаю, многие были к этому близки. Я остро сознавал, что ближайший демиург может в одну секунду выпустить липкое щупальце-язык и забросить меня в костяную воронку своего рта.
– Сейчас вы покажете пьесу, – сказал драгоман. – Лучшую, какую знаете. Покажете ее хорошо.
Кемп оторвал взгляд от нависших над нами треножников и спросил драгомана:
– Ты на связи с ними? Они с тобой говорят?
Драгоман не ответил.
– Почему они не говорят
– Сейчас вы покажете лучшую пьесу, какую знаете, – повторил драгоман тем монотонным голосом, каким транслировал других существ. – Покажете так хорошо, как только умеете.
– Это испытание? – вмешалась Аглая. – По крайней мере, спроси их, испытание ли это.
– Да, – ответил драгоман.
– Да, испытание? – уточнил Кемп.
– Да.
– Зачем? – спросил Бербенк.
Большие глаза драгомана были почти закрыты. Огромные золотистые глаза демиургов над нами не моргали, но окулярные щупальца шевелились, и в этом движении мне чудился голод.
– Что будет, если мы не выдержим испытания? – спросила Аглая.
– Ваш род будет уничтожен, – сказал драгоман.
Мы взволнованно загудели. Демиурги нагнулись ниже над возвышенностью, их рты, щупальца и глаза придвинулись ближе, и я уловил сильный запах океана: соли, гниющих водорослей, дохлой рыбы под солнцем. Мне страшно захотелось взбежать по пандусу на «Музу» и спрятаться на койке.
– Это… нахрен… нечестно, – сказал наконец Кемп, выразив общую мысль.
Драгоман улыбнулся. Сказать по правде, мне очень хотелось его прибить. Он заговорил медленно, отчетливо:
