К тому времени, как Дарт разложил помазки и бритвы, Том прошёл уже половину плаца. Он по-прежнему смотрел в сторону цирюльника, что было к лучшему – иначе тот не решился бы даже в мыслях, не то что на самом деле. Граф и даже стражник были так велики, так страшны для букашки вроде Дарта. Однако за Томом стояла сила ещё более могущественная. Можно скрыться от мирового судьи, но от таких, как Том, не скроешься и на Барбадосе. Если Дарт не сделает, что велено, то на всю жизнь останется кроликом в лабиринте нор, преследуемым армией хорьков. Только это и дало ему храбрость (если здесь уместно слово «храбрость») объявить:
– Стражник Клуни, я держу бритву у горла милорда Холлесли.
– А… что? – отозвался Клуни из полудрёмы.
– Бритву у его горла.
Граф читал «Экземинер». Его сиятельство был туг на ухо.
– Так вы ему не только голову будете брить, но и лицо?
Такого план не предусматривал. Все думали, Клуни поймёт, что такое бритва у горла.
– Я не собираюсь ничего ему брить. Я угрожаю перерезать его сиятельству глотку.
Граф напрягся и затряс газетой.
– Виги погубят эту страну! – провозгласил он.
– Чего ради вам совершать столь безумный поступок? – удивился Клуни.
– Альянс! – негодовал граф. – Почему не назвать себя честно кликой заговорщиков?! Они хотят свести её величество в могилу! Это чистое убийство!
– Чего ради – спросите Тома. Он за дверью. А я ничего не знаю, – отвечал Дарт.
– Всё, всё здесь! – Граф так резко подался вперёд, что сам перерезал бы себе глотку, если бы Дарт не отдёрнул бритву. – «Герцог Кембриджский»! Чем ему свой немецкий титул нехорош? Можно подумать, он англичанин до мозга костей!
В дверь постучали.
– Чистильщик, – объявил часовой.
– Впустите его, – сказал Дарт, – и не вздумайте подать знак часовому: Том будет за вами следить. Он всё объяснит.
– Немудрено, что её величество разгневалась! Это преднамеренный афронт. Происки Равенскара. Годы и болезни не сгубили нашу королеву, так он хочет уморить её оскорблениями!
Клуни вышел из комнаты. Дарт трясущейся рукой сжимал бритву, ожидая, что сейчас вбежит часовой и выстрелом разнесёт ему голову. Однако дверь открылась и закрылась тихо. Теперь Дарт различал в прихожей голос Тома-чистильщика.
– Ганноверское вороньё! – гремел лорд Холлесли. – София не хочет ждать, когда корона перейдёт ей естественным чередом – нет, она шлёт своего внука, как коршуна, клевать увядшие щёки нашей государыни!
Дарт силился разобрать, о чём говорят чистильщик и стражник, но за гневными возгласами графа и шуршанием газеты уловил лишь отдельные слова: «Московит… Уэйкфилдская башня… позвонки… якобиты…»
Внезапно Том просунул голову в комнату и оглядел Дарта без всякого выражения, как судебный следователь – труп.
– Оставайся здесь, пока всё не случится, – приказал он.
– Что всё? – спросил Дарт, но Том уже выходил в дверь, а стражник Клуни – за ним.
Дарт стоял, уперев занемевшую руку с бритвой в ключицу графа, и смотрел, как они шагают к Уэйкфилдской башне, куда, по слухам, бросили вчера однорукого московита.
Делать было нечего, и Дарт принялся намыливать графу голову. В северной части Тауэрского холма зазвонили колокола. Где-то горит. В любое другое время Дарт побежал бы смотреть – он любил пожары. Однако долг удерживал его здесь.
конец дня
На борту «Аталанты» III. Боб Шафто
СПОДОБИВШИСЬ ПРОСВЕЩЕНИЯ, за которое ему в Оксфорде или Кембридже пришлось бы немало заплатить, полковник Барнс не мог отказать Даниелю в желании взглянуть на карту. Они спустились с юта и разложили её на бочке, чтобы сержант Боб тоже мог посмотреть. Это была не роскошная карта, вручную нарисованная на золочёном пергаменте, а самая простая, оттиснутая с доски на бумаге тринадцать на семнадцать дюймов.
Картограф явно стремился показать, что эта часть мира не заслуживает изображения на картах, поскольку здесь нет ничего, кроме ила, очертания которого меняются с каждым днём. Даже названия были какие-то односложные. Казалось, Англия, затерев до негодности слова, выбрасывает их в канаву, как сломанную курительную трубку, а Темза несёт их вместе с сором, фекалиями и дохлыми кошками в своё устье.
Сразу впереди река поворачивала влево. Судя по карте, через милю-две лежал ещё один поворот, а дальше – море. Этот отрезок реки назывался Хоуп – «надежда». Удачное предзнаменование для сэра Исаака Ньютона.
