Система мира полностью

«Надежда» огибала молотообразный выступ Кента. Не чёткая граница между рекой и болотом, а скорее приливно-отливная полоса в милю шириной: в отлив река становилась вдвое уже. Со стороны моря молоток оканчивался полукруглым бойком – островом Грейн. К северу от него текла Темза, к югу – Медуэй; как два грузчика, столкнувшись на улице, бросают ношу, чтобы на кулачках выяснить, кто должен уступить дорогу, так и две реки, сойдясь вместе, сбрасывали весь сор, который несли в море. Так образовался мыс на восточном берегу острова Грейн. Продолжаясь в море, он миля за милей истончался, превращаясь в узкую косу. На её продолжении и находился Норский буй. Устье разевалось, как гадючья пасть, и Норская коса торчала оттуда раздвоенным языком. На корабле там было не пройти – слишком мелко, на лошади не проехать – слишком глубоко.

Однако задолго до буя, у самого острова Грейн, было место, куда можно попасть и по воде, и верхом – в зависимости от времени суток. Крохотный островок – на карте не больше мошки. Даниелю не требовалось наклоняться и разбирать мелкие буковки, он и так знал, что это Шайвский утёс.

Подняв взгляд от карты к невразумительной береговой линии, он видел несколько мест, где кости земли проступали сквозь мясо, наращенное рекой. Шайвский утёс, примерно в миле по высокой воде от острова Грейн, был одним из них. У него имелись даже свои заводи и отмели, повторяющие в миниатюре ту систему, к которой принадлежал он сам.

Какой-то умник давным-давно догадался сложить здесь курган, чтобы высматривать викингов или зажигать сигнальный костёр, а следующие поколения умников возвели на этом фундаменте сторожевую башню.

Даниель повернулся к полковнику Барнсу и увидел, что тот ушёл – его вызвали на шканцы. Зато сержант Боб стоял рядом и смотрел на Даниеля почти враждебно.

– Вы меня за что-то осуждаете, сержант?

– Когда вы последний раз ночевали в Тауэре, – (Боб имел в виду некие события накануне Славной революции), – вы рассказали мне следующее: якобы вы своими глазами видели, как некий младенец вышел из влагалища английской королевы в Уайтхоллском дворце. Вы и ещё целая толпа важных особ.

– Да?

– Ребёночек вырос, живёт в Сен-Жермене и воображает себя нашим будущим королём. Верно?

– Об этом постоянно твердят.

– Однако виги называют его подменышем, говорят, что это неведомо чей ублюдок, принесённый в Уайтхолл в грелке, и ни у какой королевы во влагалище не бывал, по крайней мере, пока не вырос настолько, чтобы залезать женщинам в такие места.

– Я слышал такое неоднократно.

– И где вы после этого?

– Где и был. Сто лет назад мой отец бегал по Лондону, провозглашая, что все короли и королевы – ублюдки и лучшие из них недостойны править копной сена. Меня воспитали в таких убеждениях.

– Вам это не важно.

– Родословная – не важна. Иное дело – политика и поведение.

– Потому вы и с вигами, – сказал Боб уже более спокойным тоном, – что политика Софии вам больше по душе.

– Вы же не думали, что я – якобит?!

– Я должен был спросить. – Боб Шафто наконец оторвал взгляд от Даниеля и огляделся.

Шлюп двигался на север вдоль Хоуп, но они уже могли заглянуть за последний изгиб реки и увидеть поразительное зрелище: сплошную воду до самого горизонта.

– Болингброк – вот кто якобит, – заметил Боб. С тем же успехом он мог бы сказать, что Флитская канава приванивает.

– Вы часто его видите? – спросил Даниель.

– Я часто вижу его. – Боб повернулся к бизань-мачте и взглядом указал на штандарт с гербом Чарльза Уайта. – А вы наверняка знаете, что он – плеть в руке Болингброка.

– Не знал, но охотно верю.

– Болингброк – любимец королевы с тех самых пор, как он выжил из страны Мальборо, – продолжал Боб.

– Об этом слышали даже в Бостоне.

– А виги – ваш друг в частности – собирают свою армию.

– Когда мы с месяц назад встретились на Лондонском мосту, вы бросили какой-то странный намёк, – сказал Даниель.

Он впервые с пробуждения ощутил страх: не тот бодрящий, который испытываешь, проносясь в лодке под Лондонским мостом, а липкий, давящий, из-за которого первые недели в Лондоне не смел вылезти из постели. Чувство было настолько знакомое, что странным образом успокаивало.

– Виги многим шепчут на ухо. – Боб посмотрел туда, где чуть раньше стоял полковник Барнс. – «Вы с нами или против нас? Готовы ли вы включиться в перекличку? Узнают ли Ганноверы, придя к власти, что вы были им верны?»

– Ясно. Трудно устоять перед таким убеждением.

– Не так трудно, когда есть Мальборо, вон там. – Кивок в сторону восточного горизонта. – Но есть и другое давление, ещё более сильное, со стороны Болингброка.

– Что сделал милорд Болингброк?

– Пока ничего. Хотя к чему-то готовится.

– К чему?

– Он составляет список всех капитанов, полковников и генералов. И по словам Уайта, который проговаривается, якобы спьяну, Болингброк скоро предложит им выбор: продать офицерские патенты или подписать документ, по которому они обязуются служить королеве безусловно.

– Продать якобитам, надо думать.

– Надо думать, – с ехидцей повторил Боб.