– Я в распоряжении вашего высочества и готов к просвещению. Однако позвольте сказать, что моя глупость и мой скепсис – две стороны одной медали. Джон Локк, думающий так же, описал этот взгляд словами куда лучше, нежели удалось бы мне. Не стану отнимать у вас время, рассказывая о нём подробно, краткая же суть такова: рядом с такими людьми, как Ньютон и Лейбниц, такие, как я и Локк, особенно ясно сознаём ограниченность наших разума и чувств. И не только наших, но большинства других людей. А занимаясь натурфилософией, мы прозреваем величие и сложность Вселенной в редких крупицах знания, которые до недавнего времени были от всех сокрыты, да и сейчас ведомы лишь немногим. Несоизмеримость великих загадок Вселенной и наших жалких способностей заставляет нас очень скромно оценивать себя в плане того, что мы можем и чего не можем понять, и с недоверием относиться ко всякому, кто провозглашает догмы или думает, будто во всём разобрался. Тем не менее я признаю, что если кто и может разобраться, то именно эти двое. Поэтому я буду слушать, при условии, что они ограничатся
– И что же вы находите интересным, доктор Уотерхауз? – спросила Каролина.
– Два лабиринта.
Каролина и Лейбниц улыбнулись, Ньютон нахмурился.
– Я не понимаю, что сие должно означать.
– Доктор Лейбниц как-то давно сказал мне, что есть два интеллектуальных лабиринта, в которые рано или поздно забредает каждый мыслящий человек, – объяснила Каролина. – Один – состав континуума, то есть из чего сложено вещество, какова природа пространства и так далее. Второй – проблема свободной воли: выбираем ли мы, что делать? Иными словами, есть ли у нас душа?
– Я согласен с бароном фон Лейбницем хотя бы в том, что вопросы интересны и многие о них размышляли, посему сравнение с лабиринтом вполне оправданно.
Даниель напомнил:
– Принцесса сказала, что диспут должен способствовать улучшению Системы мира, создаваемой её династией. Я предположу, что второй вопрос – свободной воли – гораздо важнее. Меня вполне устраивает представление, что мы – машины, сделанные из мяса, и свободной воли у нас не больше, чем у настенных часов, а дух, душа или как уж вы это называете – просто выдумки. Многие изучающие натурфилософию придут к тому же выводу, если вы двое не убедите их в обратном. Её королевское высочество полагает, что такого рода воззрения, заложенные в основание Системы мира, приведут к осуществлению её кошмара. Итак, если мне в этом диалоге отведена роль Симпличо, извольте объяснить, как существование свободной воли и духа, действующего по собственному произволению, согласуется с математическими законами нашей механической философии?
– Вопрос не нов, – отвечал Лейбниц. – Декарт ясно видел, что механическая философия может вести к новому учению о предопределении – исходящему не из теологии, как у кальвинистов, а из простого факта, что материя подчиняется предсказуемым законам.
– Да, – кивнул Даниель. – А потом он всё спутал, поместив душу в шишковидную железу.
– На мой взгляд, он всё спутал раньше, разделив Вселенную на материю и сознание, – сказал Лейбниц.
– А на мой взгляд, он всё спутал ещё раньше, предположив, что тут есть затруднение, – возразил Ньютон. – Нет ничего дурного в том, чтобы рассматривать часть Вселенной как пассивный механизм, а часть – как активный и думающий. Однако мсье Декарт, знавший, что сделали с Галилеем паписты, так боялся инквизиции, что остановился на полпути.
– Хорошо, в любом случае мы согласны, что Декарт видел проблему и дал неверный ответ, – продолжал Даниель. – Можете ли вы предложить что-то лучшее? Сэр Исаак, насколько я понимаю, считает, что затруднения вообще нет.
– Если вы читали «Математические начала натуральной философии», то не нашли там рассуждений о душах, сознании и тому подобном, – сказал Исаак. – Мой труд посвящён планетам, силам, тяготению и геометрии. Я не занимаюсь загадками, которые ставили в тупик мсье Декарта, и уж тем более не претендую на то, чтобы их разрешить. Чего ради нам строить гипотезы касательно таких материй?
– Потому что, если не вы, сэр Исаак, это сделают другие люди, не столь великие, и гипотезы их будут ошибочны, – ответила Каролина.
Ньютон ощетинился.
– Мои труды по тяготению и оптике принесли мне славу, которой я не искал. Я не видел от неё ничего доброго и очень много худого. А теперь от меня ждут глубоких высказываний по темам, весьма далёким от тех, что я выбрал для изучения.
– Так говорит публичный сэр Исаак Ньютон, – сказал Даниель, – автор «Математических начал» и директор Монетного двора. Однако наша частная встреча выиграла бы от участия сэра Исаака как частного лица, автора «Праксиса».
– «Праксис» не обнародован, – напомнил Исаак, – и не потому, что содержит нечто для меня личное, но потому что не окончен, и обсуждать тут пока нечего.
– Что такое «Праксис»? – спросила принцесса.
– «Праксис» станет для алхимии тем же, чем стали «Математические начала» для механической философии.
– Лаконичный ответ! Не расскажете ли вы подробнее?
