Сил оставалось настолько мало, что каждое движение давалось с трудом. Спина горела, руки дрожали, а в голове звенело от усталости. Хотелось просто опустить веки, дать телу упасть в мягкую тень, забыться… Хотя бы на пару минут. Но нельзя. Не здесь, не сейчас.
Я поднял взгляд и увидел в приоткрытой двери мелькнувшую тень. По всей видимости старик уже давно проснулся, но не вмешивался. Просто стоял где-то в глубине дома и наблюдал.
Теперь же, по доносившимся звукам, он занялся готовкой. Что-то шкворчало на старой печи, потрескивало, изредка доносился стук дерева о чугун. И стоило только уловить этот запах, тёплый, с нотками чего-то жирного и пряного, как мой желудок сдавленно заурчал, громко, предательски. Я непроизвольно согнулся, стиснув зубы. Кажется, голод вернулся в тело раньше, чем я осознал, насколько давно не ел.
Но сначала порядок.
Я с усилием поднялся с земли, кряхтя, как старик. Собрал разбросанные щепки, аккуратно сложил остатки поленьев в старую, перекошенную поленницу у стены. Землю разровнял ногой. Всё же я не мог жить в грязи.
Наконец осталась только охапка дров, самая крупная, тяжелая. Я прижал их к груди, чувствуя, как кора царапает кожу сквозь рубаху, как древесная пыль щекочет нос. Медленно, стараясь не выронить, я направился к крыльцу.
Шаг. Второй. Скрип ступеней. Тепло, идущее из приоткрытой двери, окутало лицо, пахнуло сытной надеждой. Я шагнул внутрь.
Орн стоял ко мне спиной, неторопливо помешивая что-то в старом, почерневшем от времени котелке. Теплый, уютный аромат бульона заполнял тесное пространство, подталкивая мой голодный организм к бунту. Но я молча прошёл к печи и аккуратно уложил охапку дров в деревянный ящик с решетчатым дном, стоящий недалеко от печи. Поленья легли ровно, послушно, как будто сами были рады оказаться на своём месте.
— Молодец. — раздалось за спиной.
Я обернулся. Старик повернул голову и посмотрел на меня с неожиданной теплотой.
— Прибрался… Да ещё и дров наколол. — он хмыкнул. — Я верил, что не все с тобой потеряно.
Он не договаривал, но в голосе звучало не осуждение, а осторожная надежда. Он будто впервые за долгое время увидел во мне не только сироту и обузу, но и что-то большее. Возможно, человека.
Я кивнул, чуть смущённо. Сам ощущал удовлетворение, простое, мужское: когда видишь результат труда, когда руки болят от тяжёлой работы, но на душе спокойно.
— Я сейчас. — пробормотал я. — Только умоюсь.
Выйдя за порог, я направился к кадке с дождевой водой. Взял в руки черпак, зачерпнул воды с зеленым налетом и вылил несколько раз рядом. Не сказать, что после этого вода стала чище, но хоть что-то.
Зачерпнул еще раз и плеснул в лицо холодной водой. Я втянул воздух сквозь зубы. Ощущения были, будто ударили по щекам. Смыл с себя пот, пыль, опилки. Плеснул ещё на шею, грудь, руки. Вода стекала по телу, заставляя дышать глубже, яснее.
Вода успокоилась, и в темной глади, как в зеркале, проступило отражение. Смотрящее на меня лицо было миловидным, с мягкими, еще юными чертами. Мокрые пряди русых волос прилипли ко лбу и вискам. А глаза… Я пригляделся. Глаза были не просто зелеными — они были цвета молодой листвы после дождя, яркие и пронзительные, словно два отполированных нефрита. Это был я.
Мое тело было худым, жилистым. Но в нём уже начинали чувствоваться иные нотки, движения становились чётче, мышцы отзывчивей. Будто бы и оно понемногу принимало меня.
Высохнув на ветру, я вернулся в дом, где старик уже накрывал на стол.
Я присел напротив него, чувствуя, как внутри всё сводит от голода. Передо мной оказался самый обычный, небогатый деревенский завтрак: глиняная миска с густой похлёбкой, в которой плавали кусочки картофеля, немного репы и тонкие полоски вяленого мяса. Рядом лежал ломоть чёрного хлеба с потрескавшейся коркой. Никаких изысков, но пахло всё на удивление аппетитно. Я не стал церемониться, опустил хлеб в бульон, взял в руки ложку и вскоре только стук по тарелкам нарушал тишину в доме.
— Спасибо. — выдохнул я, когда миска опустела. — Очень вкусно.
Старик хмыкнул, поглаживая седую щетину на подбородке. Он не торопился отвечать, просто смотрел на меня внимательно, будто что-то обдумывал. Я поколебался, а потом решил рассказать.
— Я встретил у забора какого-то мужчину. Мне кажется он один из тех, кто был на площади утром. — начал я. — И он… Позвал меня с собой в четвертый дозор.
Старик резко поднял взгляд.
— В четвёртый дозор? — голос его стал настороженным. — Они что, с ума посходили…
Я молчал. Старик помедлил, потом вздохнул тяжело:
— Это… Опасно, Макс. Но… — он помолчал, — если хочешь, это твой шанс. Доказать всем, что ты не бесполезен. Что ты не трус и не лентяй. Может, даже сам себе докажешь… если не умрёшь, конечно.
— Не умру? — как увлекательно. — Подожди, это же просто дозор, разве нет? Что может случиться?
Старик встал у окна, держа в руке кружок хлеба, и посмотрел куда-то вдаль. Казалось, он собирался с мыслями, взвешивал, говорить или промолчать. Я терпеливо ждал, не став его торопить. Наконец он тяжело вздохнул и заговорил:
