… Марина Ивановна Цветаева шла по толкучке, по зимней Москве, кружился и падал крупными хлопьями снег. Небольшой ветерок и крепкий мороз разукрасил в красный цвет, как животики у снегирей, щёки торговкам. Марина наткнулась взглядом на коробочку, коробочку из папье-маше. На ней портрет офицера в мундире, русского офицера, в плаще на алой подкладке – красавец! Какая круглая, чудесная, высокая баночка для карандашей! Будет стоять на моём столе, а я буду писать стихи и смотреть в зимнее окно или на коробочку, на романтический портрет офицера, всё - беру.
Не Наполеон конечно, а вот и внизу что-то написано витиеватым почерком: Тучков А.А. (1777-1812) …
ЛИТОВСКИЙ КРЕСТ
- Остерегайтесь шальной пули капрал! О русское солнце, великое солнце, уже не свернуть нам курс корабля!
Меня назвали недавно «Банионис» за что, не знаю. Фролов сказал сегодня, точнее Екатерина Матвеевна перепутала год, вместо 2008, она произнесла 1008. Фролов протяжно протянул: «Ну, Екатерина, тебя унесло куда». Я паял там же, в мастерской, сидя за верстаком. Услышав 1008, сказал: - Да, в 1008-м было ещё полно язычников и истуканов, которым приносили жертву! На что Фролов ответил: - Нет, уже православие, недавно же праздновали тысячелетие Руси.
- Да, но ещё в течение пятисот лет, уничтожали истуканов, а если дойти до дальнего востока, то и сейчас можно найти молящихся своим богам.
- Нет, всех истуканов пустили по Днепру ещё в 988-м.
Помолчав, я и вспомнил историю, ту, что произошла в армии. Фролову и поведал о ней.
Майор Твердохлеб послал меня за грибами. Да, да, дал сумку хозяйственную, размером с …, в неё могло поместиться аж четыре футбольных мяча, и произнес: «Собери мне грибов в лесу». Я должен был выполнить приказ, да и желание было, тем более в лес, на волю, подальше от казармы. Тогда я был сержантом, договорившись, мне отключили сетку электро-минных заграждений в 1700 вольт, и, вот, наконец, один в лесу. Свобода! Грибов море, различных и Подосиновики, и Белые, быстро увлёкшись, я продвигался в тёмную чащу. В конце концов, забрёл в болото, будь оно проклято, куда не шагну, кругом болото, и как я в него попал? Совсем потеряв ориентир, побежал, куда глаза глядят, ноги вязли, но, слава богу, ещё не так глубоко. И набрёл на рощу, точнее, на место где лес был намного гуще. Там увидел большой старый крест из дерева, раза в два выше меня, с распятым Христом. Вначале опешил, а потом подошел поближе и внимательно разглядел его. Это был не православный, скорее всего протестантский крест, ноги Христа были пронизаны наложенными друг на друга ступнями и прибиты одним гвоздём. Почерневший от времени, но прекрасно сохранившийся, что удивительно, ни разъедин, ни плесени. Очнувшись, мгновенно сориентировался, довольно быстро вышел на дорогу, лесную автомобильную дорогу и благополучно добрался до своей части.
Фролов возразил, как всегда: - Но ведь не истукан, а крест.
- Да, но в советской Литве. Если бы вы знали, какими бывают жареные лисички с картошкой в прибалтике. А ещё, в Литве, черники бывает видимо – невидимо, сплошной ковёр из ягод, бесконечный рай. Мы жарили картошку прямо в лесу, среди сосен. Запах хвойного леса вперемешку с дымом костра, ах, какой незабываемый аромат, просто наслаждение. Грибы жарили отдельно, потом всё смешивали, и раскладывали по железным мискам, а кто и прямо из кастрюли трескал. Картофель умудрялись жарить, даже зимой, в лесу. В Литве очень красивые девушки. Помню как-то, послали нас на овощную базу, меня – сержанта и отделение из восьми бойцов. На базе мы помогали студентам перебирать картофель. Подносили и убирали ящики, ведра. И вот один из моих солдат стал расспрашивать студенток, как будет по-литовски, я тебя люблю. Одну из девушек, я запомнил на всю жизнь, боже как она произнесла тогда: - Аш тавя милю.
Она взяла меня за руку и завела в сарай, такой большой ангар для сена. Меня манила необычная красота её светлых, ясных глаз. Я хотел подтолкнуть её в стог. Она сказала:
- Нет, так мы никого не увидим, давай стоя. – и развела ноги.
Я, тяжело дыша, уложил голову ей на плечо. Она стиснула зубы, видимо, что бы не стонать, нас могли услышать. В конце, освободилась от меня и вышла, поправив ситцевое летнее платьице.
ОЧИ ЧЕРНЫЕ
Мне запомнились её большие карие глаза, округлые нежные коленочки и голос. Да, да голос, высокий такой, слегка бархатистый. Познакомила меня с ней, её подруга:
- Привет!
- Привет, проходите! – жил я тогда в общаге, в комнате: два на три.