Она соскочила с табурета и некоторое время опечаленно глядела в окно, дергая сама себя за локон.
– А ты говоришь о графе де Буагарди… он относился ко мне как к дурочке.
– Он просто считал тебя слишком юной. Он относился к тебе как к ребенку, – мягко поправила я ее.
– Ему бы только иронизировать… Да и Поль Алэн не лучше. Ах, мама, у меня ужасная судьба!
Я невольно улыбнулась, слыша такие отчаянные слова из уст девушки, которой нет еще и семнадцати.
– Успокойся, Аврора. У тебя перед ними есть одно неоспоримое преимущество. Ведь ты не влюблена в них, нет?
– Нет. А какое такое преимущество? – спросила она, сразу заинтересовавшись.
– Если ты не увлечена, а они увлечены, то именно они у тебя в руках, а не ты у них. Мне кажется, ты сама отлично это понимаешь.
Она рассмеялась и сказала, что отлично умеет этим пользоваться, по крайней мере она насквозь видит, чего хотят от нее эти молодые люди, и ни
одному еще не удалось ее провести. Мы обнялись, и я, понимая, что Аврора уже не ребенок, позволила себе небольшой откровенный порыв. Я рассказала ей о себе.
– Ты знаешь, Аврора, – сказала я наконец, – я не хочу тебя стеснять. Когда я была в твоем возрасте, я наделала немало ошибок. Жан у меня появился только по недоразумению. И все-таки, вспоминая все это, я думаю, что ничего не хотела бы менять. Даже от самого плохого я не отказываюсь. Ошибки, знаешь ли, делают жизнь полнокровной. А иногда даже оказывается, что то была вовсе не ошибка.
– Что ты хочешь этим сказать? – шепнула она.
– Я имею в виду то, что даже если ты ошибешься, это не так страшно. Это просто жизнь. Поступай так, как тебе велит сердце.
Она надула губы и сказала, что сердце ей пока еще ничего не велит.
Вынув яйца из-под наседок и собрав их в корзину, я приготовилась уходить. Я подняла корзину, показавшуюся мне довольно тяжелой, и прикрыла за собой дверь курятника. В этот миг кто-то окликнул меня:
– Мадам!
Голосок был тонкий, несмелый, детский. Я оглянулась. В пяти шагах от меня стояла худенькая девочка, одетая в очень нарядный бретонский костюм: яркая юбка, корсет со шнуровкой, белые чулки, козья шубка. Кружевной чепчик, явно новый и впервые надетый, прикрывал завитки светлых кос, скрученных, как улитки, за ушами. А из-под чепчика на меня вопросительно смотрели два зеленых глаза – прямо как два изумруда.
– Ты Берта! – сказала я обрадованно. – Что ж, здравствуйте, милейшая мадемуазель Бельвинь!
Она зарделась, переступила с ноги на ногу и неловко сделала реверанс. Потом природная живость взяла верх над налетом благовоспитанности; она улыбнулась мне прямо-таки ослепительно. Зубы у нее были белые, как жемчуг, и улыбка делала ее круглое личико очень хорошеньким.
– Ах, как хорошо, мадам, что вы меня не забыли! – воскликнула она на не слишком правильном французском. – А маленький сеньор тоже меня помнит?
– Ты говоришь о Жане?
– Да.
– Он очень хорошо тебя помнит, моя дорогая, но он сейчас далеко. Дед увез его из Франции.
– Ах, – сказала она опечаленно. Потом несмело спросила: – Может быть, вы передадите ему мои куплеты?
– Куплеты?
– Да, мадам, – проговорила она быстро, – ведь нынче адвент, и все девочки и мальчики посылают друг другу куплеты.
Я улыбнулась. Потом жестом подозвала ее к себе. Она подбежала. Наклонившись, я расцеловала ее в обе щеки.
– Конечно же, милочка, я передам их ему. Мне кажется, ты даже более любезна, чем Жан. Ты лучше помнишь вашу дружбу. Сколько тебе лет, Берта?
– Было десять на святую Катрин.
– Так ты уже барышня! Тебя, того гляди, скоро обручат.
Она прыснула со смеху, но тут же зажала себе рот рукой.
– Пойдем к нам, – сказала я ласково. – У нас на обед отличный рыбный суп, и, кроме того, я расскажу тебе о Жане.
– Правда? Вы меня приглашаете?
Мы вместе пошли к дому, и она щебетала мне что-то о своем первом причастии, белом платье и козочках, родившихся на ферме. Потом, внезапно запнувшись, она умолкла и со страхом посмотрела на меня.
– Ах, Боже мой! Ведь папа не позволяет мне ходить к вам!
– Почему? – спросила я, впервые слыша о таком. Я в этот свой приезд уже несколько раз видела Бельвиня, и он вел себя довольно почтительно по отношению ко мне.
– Не знаю, мадам. Но я спрашивала… и он не разрешил.
Помолчав, она так же испуганно добавила:
– Я лучше пойду, а то как бы он меня тут не увидел.
Она еще раз присела в реверансе и, так и не поглядев на меня, бросилась бежать к воротам так, что только белые чулки замелькали.
Эта встреча сильно задела меня, потому что напомнила о Жане. Я не видела сына почти полтора года. И с тех пор, как я узнала, что он вместе с дедом уехал в Сен-Жан-д'Акр, я не получила даже клочка бумаги, исписанного почерком Жана. Я не знала не то что подробностей, я не знала даже, ни когда мой сын вернется, ни где он сейчас находится. Помимо этого, я чувствовала себя бессильной что-либо изменить. Мне оставалось только ждать и надеяться, что с ним ничего не случится и что у моего отца хватит благоразумия, чтобы привезти Жана домой хотя бы на это лето. Единственное, что я сделаю тогда, – это уже никуда не отпущу Жана. Разве что в коллеж в Итоне.
