Они сами не понимали, что доводят меня до слез. Я ласково погладила их волосы, поцеловала в висок сначала одну, потом другую.
– Видите, у меня на пальце два бриллианта? Один камешек это Вероника, другой – Изабелла. Вы всегда со мной. И теперь, мои милые, скажите, где Филипп?
Все так же ласкаясь ко мне, приглядываясь к бриллиантам, они путано рассказали мне, что Филипп живет теперь на втором этаже и что у него теперь новая нянька.
– Завтра Рождество, – сказала я, пытаясь справиться с собой и добиваясь, чтобы голос звучал весело и ровно. – Я привезла вам подарки. Они из Ренна.
– Наверное, мамы потому и не было, – благоразумно рассудила Вероника. – Ты ездила за подарками, правда, мама?
– Глупая! – перебила ее Изабелла. – Ренн совсем близко, и оттуда быстро возвращаются.
– Ну, хватит, хватит, Бель! – остановила я ее. – Не называй Веронику глупой. Браниться девочкам не к лицу. Вы должны быть особенно дружны теперь, когда все так изменилось.
Изабелла сделала гримасу, из которой трудно было понять, что она думает по поводу моих слов.
Подарков действительно было много: две куклы с полным гардеробом, золотые сережки, коробки шоколадных конфет – разумеется, для каждой девочки разные, ибо я помнила их соперничество. Заботясь о том, все ли есть у моих дочек, я купила несколько платьев, наборы лент и чулочков, панталончиков и корсажиков. Отдельно я положила коробки с подарками для Филиппа, и близняшки обещали мне, что все это передадут брату. Потом мы уселись прямо на полу и открыли одну из коробок с конфетами.
– Ну-ка, птички, откройте свои клювики, – сказала я весело.
Они разевали рот, как галчата, и я кормила их конфетами, угощая по очереди то Веронику, то Изабеллу, приговаривала что-то, загадывала загадки и в награду за правильный ответ одаривала поцелуем.
Именно во время всего этого дверь отворилась, и я увидела Александра.
На фоне темного коридора, в проеме двери, его силуэт казался особенно высоким и мрачным. Внутри у меня все похолодело. Я поднялась с колен, а вслед за мной, почувствовав, что что-то не так, поднялись и девочки.
– К нам пришла мама, – осмелилась пискнуть Вероника.
– Пожалуйста, не прогоняйте ее, – прошептала Изабелла, бледная от испуга.
Как она догадались, что он захочет прогнать меня? Я не задумывалась над этим, но вот страха, так откровенно написанного на лице дочери, не могла вынести. Я наклонилась, торопливо поцеловала их обеих, прошептав:
– Ступайте в постель, мои ангелочки. Вы должны уснуть, и я обязательно приду к вам во сне.
– Правда?
Они не очень-то верили мне, но, потоптавшись на месте, побрели к своим кроватям, то и дело оглядываясь. Я вскинула голову и смело поглядела на герцога. Александр, доселе не сказавший ни одного слова, произнес:
– Спокойной ночи.
С этими словами он посторонился, ожидая, пока я выйду, и закрыл дверь.
Сердце у меня сжималось. Смогу ли я все это вынести? Казалось, только-только звучали вокруг меня голоса моих близняшек, и вот я снова не знаю, когда увижу дочерей в следующий раз. Александр стоял у лестницы и смотрел как бы мимо меня. Боль от разлуки с детьми так задела меня, что я резко бросила:
– Нам надо поговорить.
– О чем?
– О моих дочерях. Я намерена забрать их.
– Вы их не заберете.
Наступило молчание. Я прижала руку к груди, пытаясь умерить бешеный стук сердца. Мне трудно было даже дышать.
– Я должна их видеть хотя бы изредка, поймите это, сударь.
– Все будет так, как решил я, и нынешнего промаха прислуга больше не допустит.
Я прошептала с истинной мукой в голосе:
– Вы понимаете, что это бесчеловечно, чудовищно? Вы просто убиваете меня!
Он ответил с таким презрением, что я похолодела:
– А с чего вы взяли, что заслуживаете иной участи?
Я чувствовала, как злые слезы закипают у меня на глазах. Ни капли любви я не ощущала сейчас к Александру и ни капли сожаления по поводу того, что мы расстались, – только злость и возмущение. Я пылала желанием бросить ему в лицо все те негативные чувства, что обуревали меня, сказать ему, что он поступает несправедливо и необдуманно. Но я хорошо понимала, что исход дела зависит от него, и не хотела обострять ситуацию. Да что там говорить, я готова была забыть о себе и на коленях умолять его.
– Вы сами видели, – прошептала я едва слышно, – они любят меня и хотят, чтобы я осталась… Вы же не монстр… Подумайте! За что наказывать детей? Я понимаю, что вы ко мне чувствуете, но как можно их приносить в жертву своей ненависти?
– Вы воображаете, что я вас ненавижу? Черт возьми, какое самомнение.
Мне вдруг пришло в голову, что все это уже было. Когда-то, более одиннадцати лет назад, на Мартинике. Тогда я так же умоляла своего отца. Ему мои слова казались нелепыми и смешными. Вероятно, сейчас мне стоило прекратить унижаться и начать говорить твердо и требовательно. Но что поделаешь: одна мысль о том, что я на долгое время буду лишена возможности видеть своих дочек, слушать их голоса, смеяться вместе с ними, лишала меня твердости, заставляла трепетать. И поэтому я сделала еще одну попытку.
