Конармия осаждает Замостье, штаб расположился в голом поле, льет дождь, засыпающий герой ложится в наполненную водой яму, которую сам называет могилой; герою снится, что он лежит в сарае, к нему является знакомая женщина по имени Марго, но герой не способен пошевелить ни одним членом или издать хоть какой-то звук; Марго заявляет, что герой мертв, и тот понимает, что женщина права; герой просыпается и едет к солдатам, стоящим в цепи; из-за линии фронта слышится странный звук, и герой понимает, что поляки убивают евреев; солдат-конармеец заявляет, что после войны евреев почти не останется; герой едет в тыл, входит в какой-то дом, требует у хозяйки еды, та приносит кувшин молока и хлеб, герой приступает к трапезе, но поляки наступают, и он со своим спутником бежит. По дороге спутник констатирует: «Мы проиграли кампанию». Всё.
Единственное общее в перечисленных эпизодах — это присутствие в каждом из них героя.
Вот художественное повествование:
«Начдив и штаб его лежали на скошенном поле в трех верстах от Замостья. Войскам предстояла ночная атака города. Приказ по армии требовал, чтобы мы ночевали в Замостье, и начдив ждал донесений о победе.
Шел дождь. Над залитой землей летели ветер и тьма. Все звезды были задушены раздувшимися чернилами туч. Изнеможенные лошади вздыхали и переминались во мраке. Им нечего было дать».
Сравним с описанием этого события в «Дневнике»:
«29.08. <...> Подходим к Замостью. Страшный день. Дождь-победитель не затихает ни на минуту. Лошади едва вытягивают. Описать этот непереносимый дождь. Мотаемся до глубокой ночи. Промокли до нитки, устали, <...> Мы сидим на полях, ждем донесений, несутся мутные потоки.<...>
30.08. <...> Мы в 3-х верстах от Замостья, ждем взятия города, будем там ночевать. Поле, ночь, дождь, пронизывающий холод, лежим на мокрой земле, лошадям нечего дать, темно»{240}.
Отличия налицо: в рассказе дожди, лившие два дня подряд, сбиты в один дождь и день. А описанная в дневнике ночевка на мокрой земле в рассказе оборачивается сном в месте еще более мокром — яме, наполненной водой.
Не ближе к истине и эмоциональный рассказ о добывании еды:
«- Вина, - сказал я хозяйке, - вина, мяса и хлеба! <...>
- Ниц нема, - ответила она равнодушно. - И того времени не упомню, когда было.
<...>
Я <...> вынул спички из кармана и поджег кучу соломы на полу. <...>
- Что ты делаешь, пан? - сказала старуха и отступила в ужасе. <...>
- Я спалю тебя, старая, - пробормотал я <...>, - тебя спалю и твою краденую телку.
- Чекай, - закричала хозяйка высоким голосом. Она побежала в сени и вернулась с кувшином молока и хлебом.
Мы не успели съесть и половины, как во дворе застучали выстрелы».
На самом деле обошлось без поджогов и намного сытнее:
«Мечта осуществляется. Старый растерянный поляк со старухой. <...> Испуг чрезвычайный, все сидели в погребах. Масса молока, масла, лапша, блаженство. Я каждый раз вытаскиваю новую пищу. Замученная хорошая старушка. Восхитительное топленое масло. Вдруг обстрел, пули свистят у конюшен, у ног лошадей»{241}.
А встречу с красавицей Марго (не иначе, королевой...) навеяли французские романы, в изобилии брошенные в поместье Кулагковского на подъезде к Замостью. Так что не логику абсурда мы здесь видим, а, скорее, образец махровейшего реализма...
Имеется в повествовании еще один момент, явно значимый — о евреях:
«...в двух шагах от нас лежала передовая цепь. Мне видны были трубы Замостья, вороватые огни в теснинах его гетто и каланча с разбитым фонарем. Сырой рассвет стекал на нас, как волны хлороформа. Зеленые ракеты взвились над польским лагерем. Они затрепетали в воздухе, осыпались, как розы под луной, и угасли.
И я услышал отдаленное дуновение стона. Дым потаенного убийства бродил вокруг нас.
- Бьют кого-то, - сказал я, - кого это бьют?..
- Поляк тревожится, - ответил мне мужик, - поляк жидов режет... <...> Жид всякому виноват, - сказал он, - и нашему, и вашему. Их после войны самое малое количество останется. Сколько в свете жидов считается?
- Десять миллионов, - ответил я <...>
- Их двести тысяч останется, - вскричал мужик».
Этот фрагмент никаких оснований в реальности, то есть в дневнике не имел. Откуда же он взялся? Ключевое слово здесь — Замостье.
Дело в том, что этот город казаки стремились захватить не впервые. В 1654 году к нему уже подступали казаки Богдана Хмельницкого. Города взять не смогли и удовлетворились выкупом в 20 тысяч злотых. Но перед тем разгромили множество еврейских общин в соседних местечках. Рассказ об этом содержится в хронике Натана Ганновера «Пучина бездонная» («Yaven meula»), изданной в Венеции в 1653 году. И Бабель с этой хроникой несомненно был знаком, что явствует из рассказа «Дорога» (цит. по рукописи):
«Рядом со мною дремали, сидя, учитель Иегуда Вейнберг с женой. Учитель женился несколько дней тому назад и увозил молодую в Петербург. Всю дорогу они [<вор>ковали]
